Как фетва изменила жизнь писателя Салмана Рушди.

Эту историю журнал “Нью-Йоркер” опубликовал 17 сентября. Мне подумалось, что вам она покажется интересной в свете той истерии, что развернулась вокруг фильма “Невинность мусульман”. Выражаю признательность Бахыту Ержанову и Айжан Мадумаровой за готовность помочь с переводом. К сожалению, я не смог им воспользоваться, но все равно огромное вам спасибо за отзывчивость.

Салман Рушди для “Нью-Йоркер”, 17 сентября 2012.

1989

Позже, когда вокруг него взорвется весь мир, он почувствует раздражение на самого себя по поводу того, что забудет имя репортера БиБиСи, сказавшего ему, что его старая жизнь закончилась и началась новая – во тьме.

Она позвонила ему домой, не объяснив, где достала его номер. “Каково оно, – спросила она, – знать, что ты приговорен к смерти Аятоллой Хомейни?”  Это был солнечный лондонский вторник, но ее вопрос вмиг  погасил свет. Он ответил, сам не понимая того, что сказал: “Это не совсем хорошо.” Подумалось же ему совсем другое: “Я – труп.” Он задумался о том, сколько дней жизни ему отведено, и догадался, что цифра эта едва перевалит десяток. Он повесил трубку телефона, выбежал из своего кабинета на втором этаже узенького домика на Айлингтон роу, стремглав спустившись по лестнице. Ставни окон в гостиной были деревянными. Неловким движением он захлопнул окна и закрыл на щеколду. Затем, запер входную дверь.

Это был День св. Валентина, но с женой – американской писательницей Марианной Уиггинс у него не ладилось. За пять дней до этого, она сказала ему, что несчастлива в браке, что “не чувствует себя уверенной рядом с ним”. Хотя они были женаты всего лишь год, он, тоже, уже понимал, что совершил ошибку. Теперь, она смотрела, как он нервно бродит по дому, задергивая шторы, проверяя замки на окнах. Его тело гальванизировалось от новостей, как будто через организм пропустили электрический разряд. Ему нужно было объяснить ей, что произошло.  Она отреагировала с пониманием и стала обсуждать, что им следует теперь предпринять. Она говорила – “мы”. Это было довольно смело.

К дому подъехала машина с телеканала СиБиЭс. У него была назначена встреча в студии на Найтсбридж. Он должен был появиться в прямом утреннем эфире американского телеканала. “Я должен идти, – сказал он, – это прямой эфир. Я не могу их “прокатить”.

Позже, утром того же дня в Греческой Православной Церкви на Москау роуд в Бэйсуотер, должна была пройти поминальная служба по другу Брюсу Чатвину, умершему от СПИДа. “Что насчет поминок?” – спросила его жена. Он не ответил. Он открыл дверь, вышел наружу, сел в авто  и умчался прочь. Тогда он еще не знал и не понимал – но этот момент, момент, в который он покинет свой дом был ужасно пугающим. В дом по улице Святого Петра №41, в котором он прожил пять лет он вернется, лишь спустя три года, когда тот уже не будет ему принадлежать.  В офисе СиБиЭс, он стал персоной дня. Народ в ньюсруме, ведущие на всех мониторах студии уже вовсю смаковали слово, которое вскоре прилипнет к нему, как каменный жернов – “Фетва”.

Я проинформировал всех гордых мусульман мира, что автор книги “Сатанинские стихи”, которая направлена против Ислама, Пророка и Корана, и все те, кто был вовлечен в ее издание  и был в курсе ее содержания, приговариваются к смерти. Я прошу всех мусульман привести данный приговор в исполнение, где бы они не нашли их.

По пути в студию на интервью, кто-то всучил ему распечатку текста. Его прежнее “Я” хотело поспорить насчет слова “приговорен”. Это не было приговором, озвученным судом, который он признавал, или который имел над ним какую-либо юрисдикцию. Но он также знал, что все привычки и замашки его прежнего “Я” ни имеют уже никакого значения. Он стал другим, новым. Он был персоной, внезапно оказавшейся посреди сильного шторма – уже не тот Салман, каким его знали друзья, но Рушди – автором “Сатанинских стихов”. “Сатанинские стихи” были романом. “Сатанинские стихи” были сатанинскими стихами, а он был их сатанинским автором. Как легко было стереть прошлое человека и сконструировать его новую версию:  всеобъемлющую, против которой невозможно было сражаться.

Он посмотрел на глазеющих на него журналистов и подумал, что наверное, вот так, люди смотрят на тех, кого приговорили к виселице или электрическому стулу. Один иностранный корреспондент попытался проявить свое дружелюбие.  Он спросил журналиста, должен ли как-то отреагировать на заявление аятоллы Хомейни? Было ли это заявление каким-то просто риторическим пассажем или из него вытекало что-то, по-настоящему опасное? “О, да не беспокойтесь вы так сильно, – ответил журналист, – Хомейни приговаривает Президента США к смерти каждую пятницу.”

В эфире, когда его спросили, как он отреагировал на возникшую для него угрозу, он ответил: “Я бы написал еще более критическую книгу.” Он гордился тогда, всегда, что сказал эти слова. Это былa правда. Он не чувствовал, что его книга была в какой-то степени критической по отношению к Исламу, но в то утро он сказал американскому телеканалу, что для религии, чьи духовные лидеры ведут себя подобным образом, возможно, не помешает немного критики.  Когда интервью завершилось, ему сказали, что звонила его жена. Он позвонил домой. “Не приходи,” – сказала она. “Здесь, у порога тебя дожидаются двести журналистов.”

“Я поеду в агентство”, – ответил он. “Собери сумку, встретимся там.”

Его литературное агентство, Уайли, Эйткен и Стоун, располагало офисом на Ферншо роуд, в Челси. Снаружи не было никаких журналистов – пресса не могла додуматься, что он решит навестить своего агента в такой денек – но когда он вошел внутрь, в агентстве зазвенели все телефоны и все говорили о нем. Люди бросали на него удивленные взгляды. Он обнаружил, что не может думать наперед, что не имеет представления о том, какой теперь будет его жизнь. Он мог фокусировать свое внимание лишь на настоящем, и в настоящем была поминальная служба по Брюсу Чатвину. “Дорогой мой, – сказал Гиллон, – ты думаешь стоит ехать туда?” Брюс был его близким другом. “К черту, поехали.”

Приехала Марианна, расстроенная назойливостью фотографов. Она была немногословна, впрочем, как и они. Они погрузились в черный Сааб и поехали вместе с Гиллоном через парк в Бэйсуотер. Его мать и младшая сестра жили в Карачи, Пакистан. Что будет с ними? Средняя сестра, давно отделившаяся от семьи, жила в Беркли, Калифорния. Будет ли она в безопасности? Старшая сестра, Самин, его “ирландская двойняшка” жила в Уэмбли со своей семьей, недалеко от стадиона. Что сделать для ее защиты? Его сын, Зафар, которому через три месяца исполнится 10 лет, жил со своей матерью Клариссой в доме, неподалеку от Клиссолд парка. В тот момент, грядущий день рождения Зафара отодвинуля куда-то далеко-далеко.

Служба в Соборе св. Софии архиепископии Фиатирской и Великобританской, построенном 110 лет назад и богато украшенным,  чтобы напомнить о величавых соборах Византии, была наполнена звучными и загадочными звуками греческого языка. Бла-бла-бла Брюс Чатвин, речитативом чеканили священники, бла-бла-бла Чатвин бла-бла-бла. Они встали, они сели, они коленопреклонились, они встали, они снова сели. Воздух пронизывал стойкий аромат благовоний.

Он и Марианна сели по соседству с Мартином Эмисом и его женой, Антонией Филлпис. “Мы волновались за тебя,” сказал Мартин, обняв его. “Я волновался за себя,” ответил он. Бла Чатвин бла Брюс бла. Пол Теру сидел  на стуле позади него. “Полагаю, на следующей неделе мы будем оплакивать уже тебя, Салман,” –  сказал он.

Когда он приехал в собор, на улице была парочка фотографов. Писатели обычно не привлекают толпы папарацци. По мере того как шла служба, журналисты прибывали и прибывали. Они заходили внутрь церкви. Когда все закончилось они ринулись к нему. Гиллон, Марианна и Мартин попытались помешать им. Один настойчивый серый парень (серый костюм, серые волосы, серое лицо, серый голос) пробрался сквозь толпу, сунул ему под нос свой диктофон и стал задавать очевидные вопросы. “Простите, – ответил он, – я здесь, чтобы почтить память своего друга. Некорректно раздавать интервью во время такого.”

“Вы не понимаете, – озадаченно продолжил серый парень, – Я из “Дэйли Телеграф”. Они специально прислали меня сюда.”

“Гиллон, мне нужна твоя помощь”, – сказал он. Гиллон наклонился к репортеру с высоты своего огромного роста и сказал, твердо, со своим величайшим акцентом: “Отъебись.”

“Вы не можете разговаривать со мной таким тоном, – сказал человек из “Дэйли Телеграф”, – я ходил в государственную школу.”

После этой небольшой сцены, стало совсем не смешно. Когда они выбрались на Москау роуд, журналисты кружили как трутни в поисках своей королевы. Фотографы громоздились на спины друг друга, образовывая живые бугорки, искрящиеся светом фотовспышек. Он стоял там в центре действа, ослепленный и обездвиженный, потерявший на мгновение ориентацию. Не было никакого шанса добраться до машины, припаркованной за сотни ярдов от дороги, без риска преследования камерами и микрофонами, и людьми,  которые ходили во всякие школы и которых прислали сюда специально. Он был спасен другом Аланом Йентобом, продюсером и высокопоставленным менеджером БиБиСи. Служебная машина Алана остановилась прямо у входа церкви. “Запрыгивай”, – сказал он и они поехали прочь от кричащих вослед журналистов.  Они покружились по Ноттинг хиллу некоторое время, пока толпа возле церкви не рассеялась и затем вернулись к припаркованному саабу. Он с Марианной сел в машину и, внезапно, они остались наедине друг с друом. “Куда едем? – спросил он ее, хотя оба знали ответ на этот вопрос. Не так давно Марианна арендовала маленькую полуподвальную квартирку на юго-западном углу площади Лонгсдейл, в Айлингтоне, недалеко от улицы св. Петра. В основном, эта квартирка была предназначена для работы, но одной из реальных причин было растущее напряжение в отношениях между ними. Лишь немногие знали об этой квартире. Она дала бы им крышу над головой и время на размышления и принятие решений. Они добрались до Айлингтона в полном безмолвии. Говорить особенно было не о чем.

В тот полуденный час их супружеские трудности казались не актуальны. В тот день в Тегеране толпы марширующих людей несли его портреты, на которых его глаза были проткнуты, напоминая трупы из хичкоковских “Птиц” с их черными, окровавленными, выклеванными глазницами. В его повестке дня были невеселые валентинки от этих бородатых мужчин, этих окутанных женщин, от этого умирающего старца, сделавшего последнюю ставку  на “убийственную” славу.

Теперь, когда кончился школьный день, он должен был повидаться с Зафаром. Он позвонил приятельнице Полин Мельвилль и попросил ее побыть в компании Марианны, пока он смотается по делам. Полин, светлоокая, бурно жестикулирующая, добродушная актриса-метиска из Гайаны была его соседкой, когда еще в начале восьмидесятых он жил в Хайберри Хилл. Она пришла без разговоров, несмотря на свой день рождения. Когда он подъехал к дому Клариссы и Зафара, полиция уже была на месте. “А вот и вы, – сказал офицер. “Мы вас обыскались.”

“Папа, что произошло?” Лучше бы выражение, с которым сын посмотрел на отца, никогда не посещало лик этого девятилетнего мальчика.

“Я говорила ему, – сказала Кларисса, – что за тобой будут присматривать должным образом, пока вся эта заваруха не уляжется и что все будет в порядке.” Затем она обняла бывшего мужа, впервые за пять лет их расставания.

“Нам нужно знать, – сказал офицер, – каковы сейчас ваши планы.”

Перед тем, как ответить, он подумал. “Возможно, поеду домой.”

“Нет сэр, я бы не рекомендовал вам делать это.”

Затем, он рассказал им, поскольку смысла скрывать не было, о квартирке на площади Лонсдейл, где его дожидалась Марианна.

“Это место не известно другим людям, знающим вас, сэр?”

“Нет, офицер.”

“Это хорошо. Кода вы вернетесь, сэр, не пытайтесь выходить на улицу. В данный момент идут встречи, касаемые вас. Об их исходе вас известят завтра, как можно скорее. До тех пор, оставайтесь в квартире.”

Он поговорил с сыном, решив, что расскажет ему как можно больше деталей, придав событиям, как можно более яркую окраску, для того, чтобы Зафар был готов к негативу. Он догадывался, что вскоре его атакуют самые разные версии случившегося: по телевизору, в школе, в газетах.

“Увижу ли я тебя завтра, папа?”

Он покачал головой. “Но я тебе позвоню. Я буду звонить тебе каждый вечер в 7.00.”

“Если тебя не будет на месте, – сказал он Клариссе, – пожалуйста, оставь мне сообщение на домашнем автоответчике с информацией о том, когда вернешься.” Это было начало 1989 года: таких слов как “лэптоп”, “Интернет”, “смс”, “вай-фай”, “имейл” еще не существовало в широком обиходе. У него не было ни мобильника, ни компьютера. Но был дом, а в доме был автоответчик и он мог звонить на него, “допрашивать” его и получать сообщения.

“В семь часов. Каждый вечер, ок?”

Зафар кивнул головой: “ОК, папа.”

Он ехал домой в одиночестве. Новости по радио были плохие. Хомейни был не только влиятельным духовным лидером. Он был главой государства, заказавшим убийство гражданина другой страны, над которым он не имел юрисдикции. И у него на службе были киллеры, которых использовали против “врагов” Исламской Революции, включая тех, кто жил за пределами Ирана. Вольтер однажды сказал, что для писателя очень удобно жить вблизи границы. Тогда, если он разозлит влиятельных людей, можно быстро ее пересечь и оказаться в безопасном укрытии. Сам Вольтер сбежал из Франции в Англию, после того как оскорбил аристократа Шевалье де Роана, и оставался в изгнании почти три года. Но сегодня, жить в другой стране от собственных преследователей уже не гарантировало безопасности.  Теперь существовало такое понятие – как  “экстериториальные мероприятия”. Другими словами, они приходили за тобой, где бы ты ни был.

Ночь в квартирке на площади Лонгдейл была холодной, темной и ясной. Площадь патрулировали двое полицейских. Когда он вышел из авто, они притворились, что не заметили его. Спускаясь по лесенке, он осознал, что не понимал свою собственную жизнь, не понимал, какой она станет и во второй раз за день подумал, что возможно, немного той жизни ему и осталось.

Марианна легла спать рано. Он прилег подле нее и они обнялись, жестко, как это может сделать несчастная супружеская пара. Затем, отделившись, они уснули, каждый наедине с собственными мыслями.


1966

Шел второй год его учебы в Кэмбридже, где он изучал историю, когда он узнал о “Сатанинских стихах”. На втором этапе Трипоса (экзамена на получение степени бакалавра с отличием) он должен был выбрать три “спецпредмета” из большого списка вариантов. Он решил начать работу по индийской истории в период ее освободительной борьбы с Британией, с 1857 года до Дня Независимости в августе 1947 года. Второй темой стал первый век независимого  США – с момента объявления Декларации Независимости и заканчивая концом эпохи Реконструкции. Третьей темой стала тема “Мухаммед, подъем Ислама и ранний Халифат”, предложенная в тот год впервые. Его научным руководителем стал Артур Хибберт, специалист по средневековью, гений.

В начале совместной работы Хибберт дал ему важный совет, который он никогда не забудет. “Ты никогда не должен писать об истории, – сказал он,- пока не услышишь голоса людей.”

Он думал над этим многие годы и этот совет стал для него путеводным принципом, когда он начал свою писательскую карьеру. Если у тебя нет чувства того, как говорят люди – ты не можешь хорошо их знать, а если ты их не знаешь – ты не можешь и не должен рассказывать о них истории. То, как говорили люди, их манера речи, раскрывало многое о них: место их происхождения, их социальный класс, темперамент, натуру, интеллект. Даже если этот совет был единственным, что он смог перенять от Артура  – это само по себе было достаточным. Но он перенял и еще кое-что важное. Он перенял мир. И в этом мире была рождена одна из самых великих религий планеты.

Они были номадами, которые только-только начали делать робкие шаги навстречу оседлости. Их города были новыми. Мекка существовала всего несколько поколений. Йасриб, позже переименованный в Медину, представлял собой скопище лагерей-стоянок, разбитых вокруг оазиса, без городской стены. Их городская жизнь была нелегка. Общество кочевников было консервативным, полным правил,  ценящим благополучие группы выше, чем свободу личности, но в тоже время инклюзивным. Мир номадов был матриархальным. Под зонтиком их больших семей, даже сирота мог найти защиту, чувство принадлежности, идентичность. Все это менялось. Город был патриархальным по природе. Он предпочитал нуклеарные семейные ячейки. Количество бесправных росло с каждым днем, становилось беспокойным. Но Мекка процветала. Правящие старейшины любили его таким, каков он есть. Право наследования шло теперь по мужской линии. И это тоже нравилось правящим семьям.

За городскими воротами находились храмы трех богинь – Аль-Лат, Аль-Манат и Аль-Узза. Каждый раз, покидая город, богатые караваны делали щедрые подношения той или иной богине. Или, говоря современным языком, платили налог. Храмы контролировали богатейшие семьи Мекки и большая часть их состояния была сделана на этих налогах. Богини были в центре и в сердце экономики этого нового города, этой зарождавшейся городской цивилизации.

Сооружение под названием Кааба, или куб, в центре города был посвящен божеству по имени Аллах (что означает “бог”), такому же, как и упомянутые три богини. Аллах был необычным божеством – у него не было конкретной специализации. Он не был богом дождя, или богом богатства, или богом войны, или богом любви – он был богом всего. Эта неспособность сфокусироваться на конкретной теме объясняла его сравнительную непопулярность в народе. Люди делали подношения богам по определенным причинам: на здоровье ребенка, на успех бизнеса, от засухи, от ссоры, для любви. Непонятному всеохватывающему божеству, они предпочитали богов, являющихся экспертами в своей области.

Человеком, который вытащил Аллаха из забвения и стал его Пророком, трансформировав его в равный эквивалент старозаветному богу с его “Аз есмь” и новозаветной святой троице – стал Мухаммед ибн Абдулла из клана Бану Хашим. Когда он был еще ребенком, семья его пала жертвой трудных времен. Он был пригрет дядей и жил в его доме. Мухаммед ибн Абдулла заслужил репутацию умелого торговца и честного человека. В возрасте 25 лет он получил предложение вступить в брак с богатой женщиной Хадиджой, которая была старше его по возрасту.  В последующие 15 лет он был успешен в бизнесе и счастлив в браке. В то же время, он был человеком  с потребностью к уединению, многие годы он практиковал жизнь отшельника в пещере на горе Хира. В возрасте сорока лет, его уединение прервал архангел Джибриил и приказал ему декламировать стихи, которые затем лягут в основу новой священной книги, Коран. Поначалу, Мухаммед подумал, что съехал с катушек и убежал. Он стал вновь слышать голос Ангела, лишь после того, как его жена и близкие друзья убедили его вернуться на гору и проверить – может быть действительно с ним говорит бог?

Последующими событиями трудно не восторгаться: торговец превратился в Посланника Бога. Трудно не симпатизировать ему, испытавшему гонения и преследования, трудно не уважать его быструю эволюцию в авторитетного законотворца, умелого правителя и одаренного военного лидера. Этос Корана, система ценностей, которую он пропагандировал, был в сущности исчезающим кодом поведения кочевых арабов – матриархального, заботливого общества, которое не отталкивало сирот, таких как Мухаммед, чей успех в качестве торговца должен был застолбить ему место среди правителей города и которому было отказано в этом праве, поскольку он не имел за своей спиной могущественной семьи.

Удивительный парадокс заключался в том, что религиозное учение, консервативное по своей натуре, обращенное в прошлое и возносящее уже исчезавшую тогда культуру номадов – стало революционной идеей. Поскольку люди, которых она привлекала были теми, кто пострадал от урбанизации больше всего — отвергнутые нищие, уличная толпа. Возможно поэтому, Ислам, как новая идея, казался мекканской элите столь угрожающим. Возможно поэтому, апологетов учения жестоко преследовали. И, возможно поэтому, его основателю могла быть предложена выгодная сделка.

Исторические хроники на этот счет неполны, но большинство основных собраний хадисов (историй о жизни Пророка) составленных Ибн Исхаком, Вакиди, Ибн Саадом и Табари – упоминают об инциденте, который позже станет известен как “Сатанинские стихи.” Однажды пророк спустился с горы и зачитал стихи, из которых должна была сложиться Сура – или глава – номер 53. В частности, в ней содержались такие слова: Но видели ль вы Уззу, Лат, и третью среди них — Манат? … Они —возвышенные птицы, желанна помощь, что подарят их десницы.”

Чуть позже – было ли это делом нескольких дней, или недель, или месяцев? – Мухаммед ушел на гору, а потом вновь вернулся, смущенный, чтобы сказать , что был обманут в прошлый раз: Дьявол предстал к нему в образе Архангела и те стихи, что он прочел тогда – были не божественными, а сатанинскими и, посему, должны быть исключены из Корана. По этому случаю Архангел передал от бога новые стихи, которые должны были заменить “станинские стихи” в священной книге:

53:19-20. Неужели вы, узнав это, думали об аль-Лат, аль-Уззе и о Манат – третьей вашей богине, которых вы сделали своими богами и им поклонялись?!

53:21. Неужели вы делили, и вам достались сыновья, а Аллаху, согласно вашему делению, – дочери?!

53:22. Это разделение несправедливо, поскольку вы выбрали для Аллаха то, что вам ненавистно.

53:23. Идолы – лишь имена, в которых нет никакой истинной божественности и которых вы сами и ваши отцы наделили именами, следуя своим ложным прихотям. Аллах не ниспослал никакого доказательства в пользу ваших утверждений относительно их. Поклоняясь идолам, они следовали за ложными предположениями и низменными желаниями заблудших душ, отклонившихся от изначальной здоровой человеческой природы. А ведь их Господь ниспослал им то, что наставит их на прямой путь, если они последуют ему.

53:24-25. Человеку недоступно заступничество этих идолов, которое он желает получить, и недоступно то, что возжелает его душа. Ведь Аллаху одному принадлежит будущая жизнь и земная жизнь, и Он над ними властен.

53:26. Есть много ангелов на небесах, чьё заступничество ничем не поможет, несмотря на их высокое положение, пока Аллах Всевышний не дозволит им заступиться за того, кем Он доволен.

53:27. Поистине, те, которые не веруют в будущую жизнь, утверждают, что ангелы якобы существа женского пола, и говорят: “Ангелы – дочери Аллаха!”

53:28. Они говорят это, не опираясь на какое-либо знание. Ведь они ничего не знают об ангелах, они лишь следуют своим ложным предположениям. А ведь предположение никак не может заменить истину.

53:29. Так отвернись же от этих неверных, которые отвратились от Корана, были заняты только земной жизнью и усердно стараются устроить свои дела в ней.

53:30. То, чему они следуют в их верованиях и делах, – вершина их знания. Поистине, твой Господь лучше знает тех, кто упорствовал в заблуждении, и тех, кто идёт по прямому пути.


Таким образом, Коран был очищен от проделок дьявола. Но вопросы остались: почему Мухаммед вначале принял за истину первое “ложное” откровение? Что произошло с Мухаммедом в период между двумя откровениями – сатанинским и ангельским?

Известно, что народ Мекки хотел принять Мухаммеда. “Он жаждал способа привлечь их,” – писал Ибн Исхак  И когда мекканцы узнали, что он признал трех богинь “они обрадовались и успокоились.” Зачем тогда Пророк отрекся? Западные историки (шотландский исследователь Ислама Монтгомери Уотт, французский марксист Максим Родинсон) предлагали подойти к этому вопросу с позиции политической мотивации. Храмы трех богинь были экономически важными для правящей элиты Мекки, элиты из которой исключили Мухаммеда – несправедливо, по его мнению. Таким образом, возможно Мухаммеду предложили такую сделку: Если Мухаммед, или Архангел Джибриил, или Аллах позволят последователям Ислама поклоняться трем богиням –  не на равных с Аллахом, конечно же, но как второстепенным, менее важным созданиям, например как ангелам (а тогда в Исламе уже были ангелы), то что  произойдет страшного в том, чтобы добавить к сонму ангелов еще трех, которые по случайности, оказались такими популярными и прибыльными в Мекке?  Тогда преследования Мухаммеда прекратятся, тогда ему будет гарантировано место в совете правителей города. Возможно, этому искушению поддался тогда Мухаммед?

Что произошло тогда?  Может быть правители города отозвали сделку, увидев, что флирт Мухаммеда с многобожием подмочил его репутацию среди последователей? Или, быть может, последователи Ислама отказались принимать откровение насчет богинь? А может быть сам Мухаммед пожалел, что пошел на компромисс с собственными идеями, поддавшись песням русалок о консенсусе? Невозможно сказать с уверенностью.

В Коране говорится о том, как все пророки проходили испытание искушением. “Никогда мы не присылали вам ни одного пророка или апостола, чьи желания не искусил бы Дьявол”, говорит Сура №22. Что если инцидент с “Сатанинским стихами” был Искушением Мухаммеда? Тогда, можно сказать, он успешно с ним справился. Можно сказать, что он поддался искушению и справился с ним. Табари цитирует его так: “Я сфабриковал вещи против Бога и приписал Ему слова, которых он не говорил.” После всего этого, Ислам, даже не смотря на гонения, войны, преследования продолжил быть сильным и непоколебимым учением. Пророк победил своих врагов, а новая вера распространилась по всему миру, словно степной пожар.

Отличная история, подумал он, прочтя ее в Кембридже. Уже тогда, он мечтал стать писателем и отложил эту историю в своей голове для последующей работы. 23 года спустя, он еще раз поймет насколько это крутая тема.


1984

Внутри него развивался роман, но его точная природа от него ускользала. Это будет большая книга, он знал это, которая пронзит время и пространство. Книга странствий. Это казалось правильным. Он будет иметь дело с мирами, из которых он пришел и в которых он жил. Ему нужно было соединить этим миры. Он начал понимать , что именно это, а не Индия или Пакистан, или политика, или магический реализм, будет его реальной темой – той, о которой он будет думать всю свою карьеру. Вопрос о том – как соединяются миры – не только, как Восток перетекает в Запад и, как Запад перетекает в Восток, но то, как прошлое очерчивает контуры настоящего, в то время, как настоящее  меняет наше понимание прошлого. То, как воображаемый мир, средоточие мечтаний, искусства, изобретений и, да, веры, иногда  просачивается сквозь границы отделяя его от “реальности”, в которой люди ошибочно думают, что живут.

Что было у него под руками: кучка мигрантов, вернее “иммигрантов”, если использовать британскую терминологию из Индии, Пакистана и Бангладеш, посредством чьих историй он мог бы исследовать места стыковок и расстыковок между “здесь” и “там”, между “тогда” и “сейчас”, между “реальностью” и “грезами”. У него были наброски персонажа по имени Салахуддин Чамчавала, сокращенного до английского Саладин Чамча, у которого были трудные отношения с отцом и его страной и который обратился в новую веру – “английскость”. Чамча должен был стать потретом человека с вырванными корнями, манкурта, убегающего от своего отца, от своей страны, от своего “индийского Я” навстречу к “английскости”, которая на самом деле не пускает его в свой круг. Чамча был актером с большим диапазоном голосов, у которого все отлично получалось и на радио, и в телевизионном дубляже, до тех пор, пока он оставался “невидимым” для общества – человеком, чье лицо, несмотря на всю его “английскость” и правильным акцент было неправильного цвета для их цветных телевизоров.

И еще должен был быть антипод Чамчи – кто-то, типа падшего ангела. В 1982 году Амитабх Баччан, суперзвезда Болливуда, пережил смертельную травму, вызванную хандрой, во время съемок в Бангалоре. В последующие месяцы история с его госпитализацией не сходила с газетных страниц. В то время, как он лежал при смерти, нация с замиранием сердца следила за новостями. И вот он поднялся, воскрес, почти как Христос. В южной Индии были тогда актеры, игравшие в фильмах богов – они приобретали в народе божественный ореол. Баччан стал полубожеством, даже не играя таких ролей. Но что если актер, пораженный смертельной болезнью, взывал к своему богу и не получил от него ответа? Что, если в результате этого божественного молчания, такой человек стал задавать вопросы, потерял веру, удерживавшую его в этой жизни? Мог ли он, в результате такого душевного кризиса, потерять и свой разум? Как назвать такую падшую звезду? Имя пришло к нему моментально. Джибриил. Ангел Джибриил, Джибриил Фаришта. Джибриил и Чамча: две заблудшие души в бескрайнем континууме бездомных. Они станут его протагонистами.

Странствия множились. Появился эпизод вообще из другой местности. В феврале 1983 года, 38 шиитских мусульман, последователей молодой женщины по имени Насим Фатима, были убеждены ею, что бог по ее просьбе разверзнет море, для того, чтобы они смогли осуществить паломничество из Карачи в святой город Карбала в Ираке по дну морскому. Они последовали за ней в воду и большинство из них утонуло. Самым удивительным было то, что те, кто уцелел, несмотря на все свидетельства обратного утверждали, что видели чудо.

Он думал об этой истории более года. Он не хотел писать про Пакистан или шиитов и в его воображении эти верующие стали суннитами индийцами. Как сунниты – они хотели идти в Мекку, а не в Карбалу, но идея развергшегося моря осталась в корпусе истории.

Приходили и другие эпизоды, многие из них о “невидимом городе в городе видимом” – иммигрантском Лондоне эпохи Тэтчер. Лондонские районы Саутхолл в западном Лондоне и Брик Лейн на востоке были зонами проживания азиатских иммигрантов. Соединяясь с Брикстоном по южной части реки, эти места образовали воображаемый лондонский район – Бриксхолл, в котором мусульманская ортодоксальная семья родителей и их дочки бунтарки подросткового возраста владели и управляли семейным кафе “Шандар кафе” (название на языке урду, за которым прятался реальный ресторан “Бриллиант” в Саутхолле). Межрасовые проблемы в этом районе бурлили и грозили вылиться в уличную войну.

Он запомнил выступление по ТВ одного индийского политика, говорящего о британском премьер-министре и не сумевшего произнести его фамилию правильно. “Миссис Торчер”, – сказал он. “Миссис Маргарет Торчер” (от слова torture – пытка). Это было очень смешно, хотя, или возможно потому, что Маргарет Тэтчер не была мучителем. Если бы в романе шел разговор о Лондоне Миссис Т – тогда этот комичный вариант ее фамилии очень пригодился бы.

В своем дневнике он написал: “Как новизна входит в этот м мир?”

“Акт миграции, – писал он, – подвергает кризису все, что касается миграции личности или группы, все, что касается идентичности и ощущения своего “Я”, культуры и веры. И если это будет роман о миграции  – он должен ставить такой вопрос. Он должен иллюстрировать и исполнять, описываемый им кризис.”

И он написал – “Сатанинские стихи.”

Он писал книгу 4 года. Позднее, когда люди захотят заклеймить ее как “оскорбление”, ему захочется ответить им: “Если бы я хотел, то оскорбил бы вас гораздо быстрее и не стал бы тратить на это 4 года своей жизни.” Но его оппонентов, этот факт никак не волновал. Они не хотели видеть в нем серьезного писателя. С целью атаки, им нужно было вылепить из него засранца, предателя, супостата, жалкого искателя славы и богатства, оппортуниста, который “напал на Ислам” ради своих личных выгод. Это подразумевалось в часто повторяемой ими  фразе: “Он сделал это намеренно.” Ну, конечно, он сделал это намеренно. Как можно написать четверть миллиона слов случайно? Проблема, как выразился бы Билл Клинтон, заключалась в том, что вы подразумеваете под словом “это”?

Ирония была в том, что после двух романов, историческое действие в которых разворачивалось на индийском субконтинете, свою новую книгу он видел как исследование себя – как первую попытку описать свой личный опыт иммигрантской жизни и метаморфоз, вызванных этим опытом. Для него, это была менее политическая книга из всех трех. А материал, который он почерпнул и позаимствовал из истории Ислама был, по его задумке, изначально уважительным по отношению к Пророку, даже в какой-то степени восхищающимся им. Он обращался с ним так, как изначально хотел – не как с божественной фигурой (по типу христианского “Сына божьего”), но как с человеком (“Посланником”). Он показывал его человеком своего времени, лидером, который может поддаться искушению и преодолеть его. “Что ты за идея?” – спрашивал роман новую религию и предлагал, что идея ее в том, что отказ от компромиссов и от соглашательства мог бы уничтожить эту новую религию, но в очень редких случаях такие идеи становятся феноменами, которые меняют мир. Его Пророк флиртовал с компромиссом, затем отверг его и несгибаемая идея его стала настолько сильной, чтобы прогнуть историю по своему желанию.

Когда его впервые обвинили в оскорблении Ислама, он по-настоящему недоумевал. Он думал, что поступил с феноменом Откровения  по-литературному художественно — с точки зрения агностика. Насколько оскорбительным это могло быть? Последовавшие затем годы политики, определяемые по расовому признаку научили его, и всех вокруг, ответу на этот вопрос.


1988

Британское издание “Сатанинских стихов” вышло в понедельник, 26 сентября 1988 года и, на небольшой период времени, стало литературным событием, обсуждаемым языком книг. Было ли это хорошо? Была ли книга, как предложила Виктория Глендиннинг из “Лондон Таймс” “лучше чем “Полночные дети”, поскольку была сдержанной, но только в том смысле, в котором может быть сдержанным Ниагарский водопад” или, как выразилась Анжела Картер из “Гардиан”, “эпической поэмой, в которой были пробиты дыры, чтобы через них могло просочиться видение …  насыщенное пресонажами, говорливое, смешное, экстраординарное современное произведение?” Или она была, как написал в “Индепендент” Клэр Томалин “колесом, которое никогда не провернется” или, по более жесткому мнению Гермионы Ли в “Обзервере” – романом “который начал стремительное пикирование в сторону нечитабельности, на своих тающих, плавящихся крыльях?” Насколько большим был читательский клуб “Апокрифической страницы №15”, которые никогда не преодолеют этот стратегический книжный рубеж?

Вскоре, высокий язык литературных рецензий потонет в какофонии самых разных обсуждений и интерпретаций – политических, религиозных, социологических, постколониальных – и предмет качества и авторского замысла покажутся уже легкомысленными, отвлеченными темами. Книга, которую он написал исчезнет и ее заменой станет произведение, почти не существовавшее в реальности, в котором Рушди будет относиться к Пророку и его последователям как к “отбросам и бомжам” (он этого не делал, хотя порой вкладывал в уста персонажей преследующих последователей вымышленного Пророка экспрессивную лексику) и называл жен Пророка шлюхами (этого он также не делал –  хотя шлюхи борделя в вымышленном им городе –  Джаилия отзывались на имена жен Пророка, чтобы возбудить клиентов, сами непосредственно жены его были описаны как целомудренные женщины, живущие в гареме). Этот несуществующий роман стал произведением, против которого направилась вся ненависть Ислама, после чего лишь немногое число людей хотело обсуждать реальную книгу и их оценка, обычно совпадала с негативной рецензией Грмионы Ли.

Когда друзья спрашивали Салмана, что им сделать, чтобы помочь ему, он отвечал – “Отстаивайте текст”. Атака на книгу была специфичной, но ее защита была размытой, основываясь, в общем-то, на одном единственном аргументе – свободе слова. Он же надеялся и рассчитывал на более точечную стратегию защиты, такую же, какую можно было наблюдать в случае с другими  резонансными произведениями, как например “Любовник Леди Чаттерлей”, “Улисс” или “Лолита” – поскольку атака была не на роман в целом, не на свободу слова как таковую, но на некую словесную квинтессенцию, на намерения, и целостность, и способность автора, соединившего эти слова вместе в определенном порядке и концепции. “Он сделал это ради денег. Ради славы. За ним стоят евреи. Никто бы не купил его бездарный роман, если бы он не демонизировал Ислам”. Такова была суть атаки. Таким образом, “Сатанинским стихам” на многие годы было отказано в праве на обычную жизнь обычного романа. Они стали чем-то маленьким и уродливым – оскорблением, богохульством. Он стал богохульником, не только в глазах мусульман, но и общества в целом.

Но в те несколько недель 1988 года его книга была “всего лишь романом” и он был все еще самим собой. “Сатанинские стихи” попали в шортлист Букеровской премии, вместе с романами Питера Кэри, Брюса Чатвина, Марины Уорнер, Дэвида Лоджа и Пенелопы Фитцжеральд. Тогда, 6-го Октября, его друг Салман Хайдар, являвшийся  Заместителем Верховного Комиссара Индии в Лондоне, позвонит ему, чтобы заявить официально, от лица своего правительства, что “Сатанинские стихи” попали в Индии под запрет . Это произошло не из-за того, что книга не прошла экспертизу уполномоченного органа и не из-за судебного решения.  Запрет поступил по линии министерства финансов, а именно, на основании Раздела 11 Таможенного кодекса, который позволил наложить запрет на импорт книги.  Странным было то, что по заявлению министерства финансов “запрет не принижал литературных и художественных достоинств” его произведения. “Большое вам спасибо”, – подумал он.

10-го октября он получил первую угрозу смерти: она поступила в лондонский офис издателя – Викинг Пенгуин. Через день, запланированные ранее чтения  в Кембридже были отменены по инициативе приглашающей стороны, из-за поступивших ей угроз. Год закончился ужасно. 2-го декабря в Болтоне, на северозападе Англии, была проведена демонстрация протеста против “Сатанинских стихов”, во время которой книгу сожгли. Уже 3-го декабря Кларисса получила свой первый телефонный звонок с угрозами. 4-го декабря – еще один: незнакомый голос сказал, – “Салман, мы достанем тебя сегодня ночью на улице Бирма роуд, 60”. Это был ее домашний адрес. Она позвонила в полицию и офицеры всю ночь провели в доме. Ничего не произошло, но напряжение достигло новой отметки.

28-го декабря, в издательство Викинг Пенгуин поступила угроза о том, что оно заминировано. Затем наступил 1989 год – год, который изменил мир.


1989

Две тысячи протестующих по пакистанским меркам – мизер.  Даже самый посредственный политик в этой стране может собрать более многочисленную толпу, просто хлопнув в ладоши. 12 февраля эти жалкие 2 тысячи “фундаменталистов” начали штурм Информационного Центра США в центре Исламабада. В какой-то мере, это маленькое количество протестующих было “хорошим” знаком, как бы это ни звучало иронично. На тот момент премьер-министр страны Беназир Бхутто находилась с официальным визитом в Китае и ходили слухи, что главной целью демонстрантов было дестабилизировать ее администрацию. Религиозные экстремисты давно подозревали ее в секуляризме и, соответственно, искали повода утвердить свои обвинения. Не в последнюю очередь, “Сатанинские стихи” снова использовали в качестве футбольного мяча в политической игре, не имевшей или имевшей к ним мало отношения. В охранников бросали камни и кирпичи, люди кричали “Американские собаки!” и “Повесить Салмана Рушди!”. Обычные дела. Но они никак не объясняли того, зачем полиция дала жесткий ответ, открыв по демонстрантам огонь из винтовок, полуавтоматического оружия и помповых ружей. Противостояние длилось 3 часа. Несмотря на перестрелку, демонстранты сумели пробраться на крышу здания. Там они сожгли американский флаг и его портреты.

На другой день произошла еще одна акция протеста и здесь пролилась кровь – погибло 5 человек. “Кровь за кровь”, – подумал он.

Здесь, в темной комнате лежал умирающий старик. Здесь, был его сын, говорящий ему о том, что погибли братья мусульмане в Индии и Пакистане. Сын сказал старику, что причиной кровопролития стала книга – книга, которая против Ислама. Спустя пару часов, в офис иранского радио поступил документ, представленный как эдикт Хомейни. Фетва или эдикт, обычно является официальным документом, подписанным и засвидетельствованным, на котором в конце всех надлежащих юридических процедур ставится печать. То, что принесли на радио – было просто листком бумаги с отпечатанным на машинке текстом. Никто не видел официального документа, если он вообще существовал в реальности. Этот листок бумаги дали ведущему и тот начал его зачитывать. Это был День Валентина, между прочим.

“Угроза” была техническим термином, не означающим то же, что и “риск”. Уровень угрозы был общим, уровень риска – специфическим.  Уровень угрозы человеку может быть высоким – и это определяют спецслужбы – но уровень риска, сопровождающий то или иное действие чeловека может быть гораздо ниже, например, если никто не знал, что и когда этот человек планировал сделать. Оценка риска входила в обязанности полицейской команды прикрытия. Это были те концепции, которыми он овладеет в совершенстве, поскольку угроза и оценка риска, с этого момента станут частью его повседневной жизни.

Офицера Отдела особого назначения, который пришел к нему утром 15 февраля звали Уилсон. Офицером от спецслужб был человек по фамилии Уилтон. Оба отзывались на имя – Уил. Уил Уилсон и Уил Уилтон: это был как прикол из мюзикла, но только ничего прикольного и смешного в тот день не происходило. Ему объявили, что постольку поскольку угроза его жизни был очень высокой (она оценивалась на Уровне 2, что значит, что он подвергался опасности большей, чем кто либо в этой стране, за исключением Королевы) и он преследуется иностранной державой, ему полагается защита британского государства. Эта защита была предложена ему официально и она была принята. Ему теперь полагались 2 офицера прикрытия, 2 водителя и 2 машины. Вторая машина была нужна на случай, если сломается первая. Ему объяснили, что ввиду уникальности задания и высоких вовлеченных рисков, все офицеры обеспечивающие его прикрытие будут набираться из числа добровольцев. Ему представили его первую команду защитников: Стэнли Дол и Бен Уинтерс (имена и некоторые детали изменены по соображениям безопасности). Стэнли был одним из лучших тениссистов полиции, Бенни – один из немногих чернокожих офицеров. Оба – чрезвычайно красивые и обаятельные парни. Отдел особого назначения был элитным в столичной полиции, состоящим из настоящих звезд своего дела. Салман никогда раньше не встречал людей, имеющих лицензию на убийство, у Стэна и Бенни были полномочия делать это от его имени.  В зависимости от ситуации, – подтверждали Бенни и Стэн.  “Никому не позволено, – говорил Стэн, – угрожать британскому подданному. Это не пройдет. Вам нужно только не высовываться пару дней и пусть политики разберутся.”

“Конечно, вам нельзя показываться дома, – говорил Бенни, – Это будет не кошерно. Куда бы вы хотели отправиться на несколько деньков?”

“Выберите что-нибудь интересное, – сказал Стэн, – и мы умчим вас туда пока дела не прояснятся.” Ему хотелось бы верить в их оптимизм. Может быть в Котсволдс? – подумалось ему. В этот край, словно сошедший с открыток, с живописными холмами и домами из золотистого камня. В котсволдской деревне Бродвей располагалась известная гостиница Лигон Армс. Он давно мечтал сгонять туда на уикенд, да все никак не получалось. Может быть удастся попасть в Лигон Армс? Стэн и Бенни посмотрели друг на друга, между ними что-то пробежало. “Не вижу причин, которые могли бы нам помешать”, – сказал Стэн. “Мы это устроим”. Он также хотел увидеть сына и сестру Самин перед тем, как исчезнуть по программе защиты. Ребята согласились помочь ему сделать и это. Когда стемнело, его отвезли на Бирма роуд в бронированном ягуаре. Броня в автомобиле была настолько мощной, что пространства для головы в салоне практически не было, приходилось ехать согнувшись. Двери были настолько тяжелыми, что можно было нанести себе увечья, если бы они случайно захлопнулись.  Бронированный Ягуар потреблял галлон топлива на каждые 6 миль. Он весил как маленький танк. Эти сведения ему поведал его первый водитель Отдела особого назначения Деннис Шевалье ( по кличке Конь) – большой,  мордастый и толстогубый весельчак. “Знаешь как называют водителей Отдела? – спросил его Деннис Конь. Он не знал. “Нас называют – ТГВ. Это мы. А что такое ТГВ в курсе?” – продолжал Деннис. На этих словах Деннис Конь шумно заржал и продолжил, – “Только Гребанные Водилы.”

Он постепенно познакомился со специфичным юмором копов. Один из других его шоферов был известен в узких профессиональных кругах, как Король Испании. Эту кличку он получил после того, как оставив свой ягуар незапертым, наведался в лавку табачника. Купив сигареты, он обнаружил что тачку угнали. Отсюда и прозвище Король Испании и его нужно было произносит медленно – Хуан Кар-лос (игра слов – “car loss” в переводе “потеря машины”).

Он сказал Зафару и Клариссе, что команда защиты заверила его  в том, что все закончится через несколько дней. Зафар посмотрел на него с облегчением. По лицу же Клариссы можно было заметить все ее сомнения в том, что она верит в правдивость его слов. Он крепко обнял сына и затем ушел. Сестра Самин – юрист (хотя и не практикующий и работающий в сфере образования), всегда имела острый политический ум и могла бы многое сказать на тему того, что происходило вокруг. Иранская Революция была как никогда ранее уязвима, с тех пор как Хомейни, по его собственным словам, принудили “выпить чашу с отравой”  и принять неудачное окончание его Иракской войны, отправившей на тот свет и поклечившей целое поколение молодых иранцев. Фетва по Салману Рушди была для Хомейни шансом  вновь овладеть политическим моментом, перезагрузить верующих, дать им сил. В понимании сестры Самин неудача Салмана была последней надеждой умирающего старца Хомейни. Он был лидером без последователей,  фигляром, пытающимся поправить свою карьеру с помощью брата.

Для целого поколения, политики этнических меньшинств Британии были светскими социалистами. Это был способ, с помощью которого мечети могли “усадить религию на водительское кресло”.  Британские азиаты раньше никогда не делились на фракции индусов, мусульман или сикхов.  Кто-то должен был ответить всем этим людям, пытающимся расколоть сплоченное ранее сообщество, кто-то должен был сказать им в лицо, что они лицемеры и оппортунисты. И она была готова стать таким человеком. Но он попросил ее не делать этого. Её дочери Майе не было и года. Если бы Самин стала публичным спикером, то журналисты осадили бы ее дом и не было бы для нее способа убежать от этой публичности. Частная жизнь, жизнь ее дочери была бы вывернута наизнанку и подставлена под яркий свет софитов и чувствительные микрофоны. Было также неизвестно, какую опасность эта публичность могла бы ей принести. Он не хотел, чтобы она рисковала. Неохотно, она приняла его доводы.

Одним из непредвиденных последствий этого решения стало то, что по мере того как “дело Салмана Рушди” продолжало раскручиваться в мировой повестке дня, а он был обязан по требованию полиции стать почти невидимым – в мире не было никого, кто бы отважился выступить в его защиту. Этого не могли сделать ни его жена, ни его сестра, ни его близкие друзья – все те, кого он хотел бы продолжать видеть. В прессе, он стал человеком, которого никто не любит, но все ненавидят. “Смерть для него, возможно слишком легкое решение”, – сказал Икбал Скрани из Комитета действий по исламских отношениям Великобритании. “Его ум должен мучаться всю оставшуюся жизнь, пока он не попросит прощения у Всемогущего Аллаха.” (в 2005 году все тот же самый Сакрани был посвящен в рыцари по рекомендации Тони Блэра за его вклад в развитие сообщества).

По дороге в Котсволд, машина остановилась для заправки. Он захотел в туалет. Он открыл дверь автомобиля и вышел. Все посетителя бензоколонки повернулись в его сторону. Он был на первой странице каждой газеты, – вспоминает Мартин Эмис. Он выпал из реальности, но появился в газетной виртуальности. В одночасье он стал самым узнаваемым человеком в стране. Лица, разглядывающие его выглядели дружелюбно: один мужчина помахал ему, другой показал одобряющий жест, но было тревожно так выставляться на публике в то время, как его попросили залечь на дно. В Логин Армс даже высоко профессиональные сотрудники гостиницы не могли сдержаться – они разглядывали его, глазели на него. Он стал персонажем фрик шоу и это чувство ушло только тогда, когда он и Марианна достигли того уровня приватности, которое было у него в той старой и прекрасной жизни до скандала. Его снабдили “тревожной кнопкой”. Он проверил ее – она не работала.

На второй день своего пребывания в гостинице, Стэн и Бенни пришли к нему в листком бумаги в руках. Президент Ирана Али Хаменеи делал намек, что в случае извинений, “этого несчастного человека могут пощадить.” “Похоже, – сказал Стэн, – что вам вам нужно что-то предпринять для того, чтобы снизить температуру”.

“Да”, – поддержал Бенни. “Есть такое мнение. Правильное заявление от вас могло бы сильно помочь.”

Чье мнение? – он хотел знать.

“Общее мнение, – ответил Стэн невнятно, – наверху.”

Было это мнение полиции или правительства?

“Они подготовили текст по своему усмотрению”, сказал Стэн. “Любой ценой прочтите его.”

“В любом случае, вы можете внести изменения, если стилистика вас не удовлетворит”, сказал Бенни. “Вы ведь писатель”.

“Скажу честно, текст уже утвержден”, заявил Стэн.

Врученный ему текст заявления был каким-то унизительным, малодушным. Подписать его, означало признать поражение. Можно ли было считать это реальной сделкой – что он получит поддержку правительства и защиту полиции только, если откажется от своих принципов, от защиты своей книги, встанет на колени и начнет пресмыкаться?

Стэн и Бенни чувствовали себя не очень комфортно. “Как я уже сказал, – продолжил Бенни, – вы можете вносить любые изменения по тексту.”

“Затем они посмотрят, как их можно использовать,” –  сказал Стэн.

А если он не захочет делать какого-либо заявления вообще в данный момент?

“В данное время от вашего лица ведутся переговоры на самом высоком уровне. Переговорщики должны принять во внимание и ситуацию с ливанскими заложниками и судьбу мистера Роджера Купера, который томится в тюрьме Тегерана. Их положение еще хуже вашего. Вас попросили внести свою посильную лепту.” (В 1980-тых ливнаская Хезболла, финансируемая Тегераном, захватила 96 иностранных граждан из 21 страны, включая несколько граждан США и Великобритании. Купер, британский бизнесмен, удерживался в Иране.) Задача была невыполнимой: написать что-то, что могло быть воспринято, как оливковая ветвь  и в тоже время – удержать важные рубежи. Заявление, которое он написал, было самой нежелаемой им  вещью:

Как автор “Сатанинских стихов” я признаю, что мусульмане во многих частях мира были озабочены фактом публикации романа. Я искренне сожалею, что публикация романа вызвала эту озабоченность у последователей Ислама. Живя в мире, в котором существует столь много верований, все мы должны осознавать и помнить о том, насколько мы чувствительны к важным для нас вещам.

Его внутренний, само-оправдывающийся  голос противился тому, что он извинялся насчет озабоченности.  Он и в правду, ни в коем случае не желал вызывать озабоченность. Но он не хотел извиняться за книгу. Да, мы должны осознавать чувствительность, которую испытывают другие, но это не означает, что мы должны подчиняться другим. Это был его невыраженный, оппозиционный контекст. Он понимал, что если его заявление должно было стать эффективным, оно должно было восприниматься как прямое извинение. И эта мысль причиняла ему физические мучения.

Это было бесполезным жестом доброй воли, часть которой принималась, а другая – отвергалась, как британскими мусульманами, так и иранским руководством. Сильная позиция должна была заключаться в том, чтобы отвергнуть все переговоры с нетерпимостью. Он занял слабую позицию и поэтому воспринимался, как слабый. “Обзервер” защищал его – “Ни Британия, ни автор не должны ни за что извиняться”, – но его опасения вскоре подтвердились. “Даже если Салман Рушди  раскаялся и стал самым благочестивым человеком всех времен – долг каждого мусульманина потратить все свои силы, всю свою жизнь и богатствто на то, чтобы отправить его в ад,” сказал умирающий имам.

Офицеры, защищающие его сказали, что он не сможет провести в Лигон Армс более двух суток.

Ему повезло что пресса еще не обнаружила его местонахождение, но она сделала бы это через день или два. В этот момент вскрылась еще одна суровая истина: он должен был сам искать себе места для проживания. Советом полиции было одно – он не может вернуться домой, поскольку тогда будет невозможно обеспечить ему должную защиту (вернее, очень дорого). Но “надежные убежища” не предоставлялись. Если они и существовали – то он никогда их не видел. Большинство людей, взращенных на  шпионских детективах уверенны, что такие безопасные дома существуют и предполагали, что он укрывался в таких крепостях за общественный счет. С течением недель такая критика, что все расходы по его защите ложатся на плечи налогоплательщиков возрастала все сильнее: это было свидетельством изменения в общественном мнении. Но, на второй день его пребывания в Логин Армс ему сообщили, что у него есть 22 часа для того, чтобы найти себе следующее пристанище. Коллега Клариссы предложила провести ему пару ночей в ее деревенской усадьбе в Тэйм, в Оксфордшире. Оттуда, он стал названивать всем, кто по его мнению, мог бы ему помочь, но безуспешно. Спустя некоторое время, проверяя свою голосовую почту  он обнаружил сообщение от Деборы Роджерс, его бывшего литературного агента. “Позвони мне”, сказала она. “Возможно, я смогу тебе помочь”.

Деб и ее муж, композитор Майкл Беркли, пригласили его на свою ферму в Уэльсе. “Если она тебе нужна – она твоя”, сказала Дебора. Он был глубоко тронут. “Послушай, – сказала она, –  ферма прекрасный вариант для тебя, ведь все думают, что мы здесь уже не живем и никто даже не догадается о твоем пребывании.” На следующий день его маленький передвижной цирк шапито приехал в Миддл Питс, уютное фермерское хозяйство на границе с Уэльсом. “Оставайся сколько тебе нужно, – напутствовала Деб, но он знал, что ему все равно нужно найти свое собственное гнездо. Марианна согласилась связаться с местными риэлтерами и начала поиск жилья. Они могли надеяться только на то, что ее лицо будет менее узнаваемым, чем его. Что касается него, он не должен был “светиться” на ферме, иначе его безопасность подверглась бы угрозе. Однажды к хозяину фермы – Майклу пришел поговорить пастух, следивший за хозяйскими овцами.  “Тебе лучше спрятаться,” сказал Салману Майкл и он полез хорониться в кухонный шкаф. Залезши внутрь, он слушал, как Майкл старался побыстрее выпроводить незванного гостя и его вдруг настигло чувство глубокого стыда. Прятаться таким образом для него означало потерю всякого самоуважения. Может быть, подумал он, жить таким образом – еще хуже, чем смерть. В своем романе “Стыд” он писал о мусульманских исследованиях о “культуре чести”, в центре которых было два полярных полюса –  честь и стыд, весьма отличительных от христианских понятий греха и искупления. Он происходил из этой культурной традиции, хотя и не был религиозным человеком. Прятаться и скрываться означало для него вести бесчестную жизнь. Он ощущал в те годы очень четкое чувство стыда.

До него дошли новости. Депутаты пакистанского парламента рекомендовали немедленную доставку в Великобританию специальных киллеров. В Иране наиболее влиятельные клерикалы поддержали имама. “Длинная черная стрела выпущена и летит навстречу к своей цели,” сказал Хаменеи во время своего визита в Югославию. Иранский аятолла Хассан Санеи объявил награду в миллион долларов за голову богохульника. Было непонятно, был ли этот миллион у аятоллы и насколько легко получить эту награду, но эти дни были далеки от логики. Библиотека Британского совета в Карачи  – сонное, приятное местечко, которое он не раз посещал – подверглось бомбежке.

22 февраля, день, в который роман был опубликован в США, был отмечен еще и огромной рекламой в Таймс, оплаченной Ассоциацией Американских издателей, Американской Книжной Ассоциацией и Ассоциацией американских библиотек.

В рекламе говорилось: “Свободные люди пишут книги. Свободные люди публикуют книги. Свободные люди продают книги. Свободные люди покупают книги. Свободные люди читают книги. В духе американской традиции свободы выражения мы сообщаем вам, что эта книга будет доступна читателям во всех магазинах и библиотеках страны.” Американский ПЕН клуб, ведомый его другом Сюзан Зонтаг организовал чтения романа. Зонтаг, Дон Делилло, Норман Мейлер, Клэр Блум, Ларри МакМертри были среди чтецов. Ему выслали кассету с записью выступления. Просматривая видео, к его горлу подступил комок. Уже спустя много лет, ему рассказали, что многие американские коллеги попрятались, когда к ним обратились с предложением поучаствовать в этих чтениях. Даже Артур Миллер нашел предлог – что его еврейство может выступить как контрпродуктивный фактор. Но в считанные дни, благодаря влиянию Сюзан Зонтаг многие из них нашли в себе силы и смелость.

Когда книга на протяжении третьей недели оставалась лидером списка бестселлеров Нью-Йорк Таймс , Джон Ирвинг, занимавший второе место в этом списке отметил, что если такова цена лидерства  – он не против побыть и на втором месте. Он знал, как знал и Ирвинг, что скандал, а не литературное мастерство было движущей силой продаж. Многие покупали “Сатанинские стихи” из чувства солидарности.

А пока происходили все эти события – автор “Сатанинских стихов” сгорая от стыда прятался в кухонном шкафу, чтобы избежать встречи с пастухом. Марианна подыскала домишко для аренды, скромный белый коттеджик с прохудившейся крышей под названием “Домик в лесу” – обычное название для тех мест. Домишко был неподалеку от Черных гор и маяков Брекона. Лил проливной дождь. Когда они приехали, было очень холодно. Копы попытались разжечь камин и после многих неуспешных попыток и чертыхания, им это наконец удалось.  Он обнаружил в домике небольшую комнату на верхнем этаже, закрыв дверь которой он мог бы притвориться, что занят работой. Дом был мрачный, впрочем как и те дни. По ящику показывали Тэтчер, которая разделяла оскорбление Ислама и симпатизировала оскорбленным.

Командир отдела особого назначения Джон Хоули приехал навестить его в Уэльс. Салман подвергался риску на протяжении значительного периода времени, и это было не совсем то, что ожидал Отдел особого назначения, сказал ему Хоули. Теперь дело повернулось так, что несколькими днями уже не обойтись. Перспективы возвращения к нормальной жизни в обозримом будущем не предвиделось. Он не мог вернуться в свой дом. Поступить так, означало бы, что тогда нужно будет заниматься не только его защитой, но и защитой всех его соседей, целой улицы, на которой он жил, а это полиция себе позволить не могла, учитывая ее ресурсы. Он должен был ожидать пока не случится глобальный политический поворот в его судьбе. Но что это значило? Пока не умрет Хомейни? Или он обречен на такую жизнь целую вечность? Он не мог оценить сколько для этого потребуется времени.

Он жил с угрозой смерти целый месяц. Акции протеста против “Сатанинских стихов” прошли в Париже, Нью-Йорке, Осло, Кашмире, Бангладеше, Турции, Германии, Голландии, Швеции, Австралии и Западном Йоркшире. Число жертв продолжало расти. Роман был под запретом в Сирии, Ливане, Кении, Брунее, Таиланде, Танзании, Индонезии и других странах Арабского Востока. С наступлением мартовских ид он укрылся в своем домике,  в лучшем стиле орвелианских романов. “Ты спросил меня однажды, – сказал О Брайен, – что находится в комнате 101. Я сказал, что ты уже  знаешь ответ.  Каждый знает. Вещь, которая находится в комнате 101 – самая ужасная вещь на свете.” Для Уинстона Смита из романа Оруэлла “1984” это были крысы. Для него, в холодном валлийском домишке – это был неотвеченный телефонный звонок.

Его каждодневной рутиной с Клариссой было: вечером каждого дня в 7 часов он звонил Зафару. Если Кларисса с Зафаром не могли находиться в доме в означенное время, она оставляла для него на автоответчике сообщение о том, когда они вернутся обратно. Он позвонил в дом на улице Бирма роуд. Ответа не было. Он оставил сообщение на автоответчик и  начались игры разума: она не оставила сообщение для него. Должно быть, они немного задерживаются. Спустя 15 минут он позвонил снова. Никто не поднимал трубку. Он позвонил на свой автоответчик – ничего. Через 10 минут – еще звонок. Опять ничего. Уже почти 19.45 – их отсутствие не характерно. В следующие 10 минут он снова сделал 2 звонка. Ответа не было. Он начал паниковать. Он стал звонить и перезванивать как сумасшедший. Заметив его паранормальную активность, офицеры Бенни и Стэн пришли узнать в чем дело.

Он ответил, что Кларисса и Зафар опоздали на условленный телефонный сеанс почти на час с четвертью и не оставили для него сообщения с объяснением. Лицо Стэна стало серьезным. Он спросил – “Это нарушение установленных между вами правил?” Да, так и есть. “Ок, – сказал Стэн, – оставьте это за мной. Я разузнаю в чем дело.” Спустя несколько минут, он перезвонил ему и сказал, что переговорил с людьми в столичной полиции Лондона и что по указанному им адресу вышлют патрульную машину. После звонка минуты тянулись очень медленно и долго. Наконец поступил отчет патруля – дверь в доме открыта настежь, горит свет. Он впал в ступор. “Очевидно, что офицеры не осмелились войти внутрь, -заметил Стэн, – в таких ситуациях неизвестно, с чем они могут столкнуться.”

Воображение нарисовало мертвые тела, лежащие на парадной лестнице. Он увидел ярко освещенные игрушки сына и свою первую жену в луже крови. Жизнь была кончена. “К вашему сведению, – произнес Стэн, – мы направляемся по адресу. Нам нужно около 40 минут, чтобы собрать людей.”

Быть может, они не мертвы. Быть может, его сын жив и взят в заложники. “Вы понимаете, – сказал он Стэну, – что если они захватят его, то потребуют выкуп. Они захотят обменять его на меня и я сделаю  это, и вы не сможете меня остановить.”

Стэн сделал длинную, тяжелую паузу, словно герой пьесы Пинтера. Затем он ответил: “Обмен заложников случается только в фильмах. В реальности, вы меня извините, но если это вторжение в дом – они скорее всего мертвы. Вопрос в том – хотите ли вы умереть тоже?”

Марианна села напротив, но не сумела разрядить обстановку. Он не мог говорить. Как сумасшедший он крутил вертушку телефона, набирая номер. Каждые 30 секунд. В ответ, он лишь слышал голос Клариссы на автоответчике с просьбой оставить сообщение. И не было в мире слов, которых он мог бы оставить в ответном сообщении в ту минуту.  “Прости меня”, – не могло охватить раздирающих его душу чувств. Он повесил трубку и вновь начал набирать номер. Снова голос Клариссы на автоответчике. Спустя некоторое время, пришел Стэн и тихо сказал: “Буду краток. Полицейские почти готовы.” Он кивнул и приготовился ждать ответа судьбы. Его лицо сделалось влажным. Он продолжал набирать номер Клариссы. Как будто у телефона была какая-то сверхъестественная сила, как будто это была доска для спиритических сеансов, позволяющая ему установить связь с потусторонним миром.

Вдруг, неожиданно, раздался щелчок. Кто-то поднял трубку на другом конце провода. “Алло? – раздалось в трубке.

“Папа? – послышался голос Зафара. “Что происходит папа? У дверей стоит полицейский и говорит, что снаружи еще 15.” Волна облегчения прокатилась по его телу и сковала язык. “Папа? Ты там?”

“Да, я здесь, – ответил он, – все в порядке? Как мама? Где вы были?

Они были на репетиции школьного театра и задержались допоздна. Трубку перехватила Кларисса и извинилась. “Прости меня, я должна была оставить сообщение. Я забыла. Прости меня.”

“Но, что с дверью? – спросил он. “Почему входная дверь была открыта, а свет в доме включен?”

Ответил Зафар, – “Дверь не была раскрыта. Мы вернулись, открыли ее и включили свет, и тут появился полицейский.”

“Кажется, – сказал Стэн, – произошла ошибка. Патрульные напутали с адресом и проверили другой дом.”

Книжные магазины забросали бутылками с зажигательной смесью – Коллетс и Диллонс в Лондоне, Эббис в Сиднее. Библиотеки отказывались принимать его книгу, сети откзывались их продавать, дюжина издателей во Франции отказалась печатать французское издание и против разных издателей раздавались все новые и новые угрозы. Мусульмане начали убивать других мусульман, когда они делали не столь кровожадные комментарии, чем от них ожидалось. В Бельгии, мулла, являвшийся духовным лидером бельгийских мусульман, саудовец по паспорт Абдулла Аль-Ахдал и его заместитель из Туниса Салем Эль-Бехир были убиты за то, что сказали, что несмотря на то, что заявил Хомейни для внутреннего иранского потребления – здесь, в Европе  существует свобода выражения.

“Я нахожусь в неволе с кляпом во рту, – написал он в своем дневнике. “Я даже не могу говорить. Я хочу играть с сыном в футбол в парке. Я хочу вести простую, обычную жизнь – это моя несбыточная мечта.” Друзья, видевшие его в те дни были шокированы тем, как сильно он сдал физически, как он набрал лишний вес, как он отпустил бороду, выросшую в уродливую всклокоченную массу. Он выгладел как побитая собака.

В короткое время он полюбил своих защитников. Он ценил то, как они стараются подбадривать и веселить его, чтобы поднять его дух. Они понимали, как тяжело для подопечных иметь копов на своей кухне и всякий раз пытались дать ему как можно больше личного внутреннего пространства. И многие из них, понимал он,  находили свою службу в условиях добровольного заточения более тяжелой, чем он сам. Это были люди действия, их образ жизни был совершенно противоположным его жизни. Он мог сидеть неподвижно и думать часами в своей комнате. Они же сходили с ума, если им требовалось находиться в закрытом помещении в течении продолжительного времени.

В течение последующих месяцев и лет, они иногда нарушали правила, чтобы помочь ему. В то время, как им запрещалось выводить его в места скопления публики, они иногда водили его тайком в кино, заводя в зал, когда в нем гас свет и выводя незадолго до того, как его включали. Они помогали ему выполнять обязанности отца. Они брали его и Зафара на закрытые полицейские спортплощадки, формировали импровизированные команды по рэгби и играли. Иногда по праздникам, они сопровождали их в парки развлечений. Однажды, в таком вот парке Зафар увидел мягкую игрушку в тире и захотел ее. Один из офицеров прикрытия, услышав об этом, направился к стойке тира, зарядил пистолет со сбитой мушкой патронами и начал стрелять: “Бум бум бум”. Работник тира открыл от удивления рот, полный золотых зубов. “Вот это порядок, – сказал офицер Джэк, – А ну-ка, подай нам ту игрушку.”

Офицеры не были идеальны. Они совершали ошибки. Однажды они сопровождали его к дому друга Ханифа Курейши. В конце вечера, он собрался уезжать и вышел с офицерами к машине, как вдруг Ханиф выскочил на улицу с пистолетом. “Эй! Погоди. Ты забыл свою  пушку”, – сказал он одному из копов и вернул ему потерю. Но, офицеры очень гордились своей миссией. Многие из них говорили ему одинаковые слова: “Мы никогда не потеряем ни одного из наших. Американцы так никогда не смогут сказать.” Они не любили то, как американцы ведут свои дела. “Они любят решать проблемы, забрасывая их телами”. Под этим они имели в виду то, что в обеспечении безопасности американцы задействовали очень много людей. Каждый раз, когда высокопоставленные американские чиновники приезжали в Великобританию, службы безопасности этих двух стран все время спорили по поводу методов работы. “Мы можем сопроводить Королеву на Оксфорд стрит в час пик и никто об этом никогда не узнает. Эти янки, наоборот, все время поднимают шум-гам. Но они уже потеряли одного Президента и чуть не потеряли второго, не так ли?”

Ему потребовалось обзавестись новым именем, сказали ему полицейские. Его собственное прежнее имя было бесполезным – его нельзя было произнести, как в случае с Воландемортом из не написанной тогда еще книги про Гарри Поттера. Используя его, нельзя было снять в аренду жилье, участвовать в выборах, поскольку тогда, нужно было бы указать свой адрес. Ирония заключалась в том, что для того, чтобы защитить свое демократическое право на свободу выражения, он должен был подавить свое демократическое право выбирать правительство.

Ему требовалось выбрать себе новое имя, сообщить его своему банковскому менеджеру и согласовать с банком возможность подписывать чеки “липовой” фамилией. Новое имя, также помогло бы и его защитникам. Они должны были привыкнуть к нему, чтобы не проговориться случайно во время сопровождения и не сорвать прикрытие.  Программа по его защите называлась – “Операция Малахит”. Ни он, ни его защитники не знали, почему операцию назвали таким кодовым словом. Они не были писателями и названия их не очень-то волновали. Теперь настал его черед переименовать себя. “Возможно, лучше не называть себя азиатским именем”, – сказал Стэн. Таким образом, ему пришлось отказаться и от своей расы, стать невидимкой с белым лицом.

Он подумал о любимых им писателях и попробовал составить имя из комбинации их имен. Владимир Джойс. Марсель Бекетт. Франц Штерн. Он составил список таких комбинаций, но все они звучали по идиотски смешно. Все, кроме одного. Комбинация имен Конрада и Чехова – Джозеф Антон стало его новым именем на целых 11 лет.

“Очень хорошо, – сказал Стэн. “Не будете ли вы возражать, если я буду называть вас Джо?” На самом деле он возражал. Он ненавидел сокращения, по непонятной ему причине. Хотя в конце концов, чем Джо хуже Джозефа? Он не был ни тем, ни другим. Тем не менее, этот одночлен был для офицеров прикрытия легкозапоминающимся.  Джо, так Джо. Назвав себя новым именем, он превратился в вымышленного героя. Конрад Чехов не сработал бы. Но Джозеф Антон был тем, кто мог существовать. И он существовал. Конрад, межязыковой создатель  странников, путешественников в сердце тьмы, секретных агентов в мире убийц и бомб, и по крайней мере одного бессмертного труса, прячущегося от собственного стыда; и Чехов – мастер одиночества и меланхолии, воспевавшего красоту старого разрушенного мира, в котором был вишневый сад, – были теперь его крестными отцами. Это был Конрад, кто дал ему свой девиз, за который он цеплялся что было сил, как будто от этого зависела вся его последующая жизнь на многие годы. В своем произведении, с непримемлемым по сегодняшним меркам названием “Негр нарцисс”, героя по имени Джейм Уэйт, которого во время длительного морского путешествия свалил туберкулез, спрашивает знакомый моряк – зачем он поднялся на борт, зная, что чувствует себя не лучшим образом? “Я должен жить пока не сдохну. Ведь должен”, – отвечает Уэйт.  В текущих условиях, вопрос звучал как приказ. “Джозеф Антон, – сказал он себе, – ты должен жить пока не сдохнешь.”

read the book here http://www.proza.ru/2012/08/06/669

Расскажи друзьям

Об авторе Arman Kassenov

Все записи автора Arman Kassenov
Гражданин РК. @armanitto

5 высказались к записи “Исчезнувший.”

  1. Инди September 25, 2012 at 17:39 #

    Я думала эту статью опубликует Адиль

  2. Dias Kaliyev September 26, 2012 at 20:29 #

    спасибо за перевод. сразу заметен профессионализм и уровень нью-йоркера, особенно во внимании к деталям.

    можно сколько угодно говорить о нетерпимости любой религии к критике, о достоинствах и недостатках ислама и отдельных его последователей, но для меня ключевыми были слова сестры Салмана о том, что весь этот спектакль служит лишь цели вернуть утраченный авторитет Хомейни. он всего лишь обычный руководитель, который попытался извлечь максимум из сложившихся обстоятельств..

  3. Руппа September 27, 2012 at 10:12 #

    Don’t Mess with the Zohan from New Yorker)

  4. Женни September 28, 2012 at 22:51 #

    Я тоже жила неподалеку от Клиссолд парка. классное место! И британцы произносят не Айлингтон, а Излингтон )

Ссылки на эту запись

  1. Экстази для народа | Blog Basta! - October 4, 2012

    […] о том, откуда взялся скандальный фильм. Потом он же перевел автобиографическую статью Салмана Рушди из The New Yorker. […]

Выскажись

Об империях

Американский исследователь Р.Суни (цит.по Абдилдабекова А. «Формирование империи: теоретический ракурс») определяет империю как сложносоставное государство, в котором метрополия господствует над […]

О выборах

Полная версия интервью журналу “Эксперт-Казахстан” от 3 марта (выдержки были опубликованы в номере от 16 марта). – Какие причины вынудили […]

ОАЭ vs. Казахстан (инфографика)

Время от времени в соцсетях всплывает картинка, сравнивающая Дубаи 20 лет назад и сейчас. В Казахстане сделали такое же фотосравнение […]

Как власть уничтожала информационную безопасность, а потом схватилась за голову

Об информационной безопасности Казахстана в последнее время стали говорить чаще и громче, во многом из-за последствий российской аннексии Крыма и […]

Страницы истории: Колонизация казахской степи

Предлагаем вашему вниманию выдержки из статьи “Военная политика русского царизма на востоке в ХVIII – ХIХ в.в.” за авторством Кенжебекова […]

Письмо из Киева: Трансформации информационного поля после Майдана

Антон Кушнир о трансформациях информационного поля Украины, отключении российских телеканалов и третьем Майдане.