Ирина Виданова — одна из создателей и директор проекта CityDog.by, минского городского интернет-журнала, основанного в мае 2012 г. До этого в течение шести лет она была издателем и главным редактором 34 Multimedia Magazine (www.34mag.net), молодежного мультимедийного журнала, получившим ряд международных премий, включая 2012 Free Media Pioneer Award от Международного Института Прессы. В 1998-2005 гг. Ирина была главным редактором независимого печатного молодежного журнала «Студэнцкая думка» («Студенческая мысль»), закрытого властями Беларуси.

Ирина также работала международным координатором Ассамблеи неправительственных демократических организаций Беларуси (2000-2002 гг.). Она преподавала в Беларуском государственном университете и Европейском гуманитарном университете (Вильнюс, Литва). В 2006 г. она получила степень магистра публичной политики со специализацией в менеджменте некоммерческих организаций и международных отношениях в Johns Hopkins University (США). Является автором многочисленных публикаций по новым СМИ и гражданском обществе.

– Расскажи, пожалуйста, что лучше характеризует Беларусь сейчас? Из того, что попадает в мировые информационные потоки, о сегодняшней ситуации в стране судить сложно — как правило, это стереотипы, которые сформулировались еще в 1990-х. Что сегодня можно назвать основной характеристикой для страны, что случилось, скажем, за последние пять лет, что как-то поменяло ее?

– В целом, ощущение «Дня сурка» остается – ничего сильно не меняется. Оно присутствует и у самих беларусов — ведь когда практически 20 лет один и тот же человек находится у власти, когда нет понятной политики и даже намека на активную политическую жизнь, когда в стране есть одно лицо, принимающее решения, а остальные едва ли тянут на что-то большее, чем роль вспомогательных актеров, то общее ощущение стагнации присутствует – и оно, наверное, в чем-то верное. В то же время, когда ты живешь в Беларуси, то, конечно, образ депрессивного закрытого общества воспринимается в большей мере как стереотип.

Надо понимать, что Беларусь находится в центре Европы, у нас прямые границы с Литвой, Польшей, Латвией, Украиной.

Многие граждане выезжают за границу и, естественно, Беларусь – это не страна, обнесенная стеной.
Кроме того, внутри общества, по крайней мере в Минске, происходят какие-то изменения, в том числе связанные с тем, что уже выросло поколение людей, которые менее завязаны на системе и не надеются на то, что государство должно решать их проблемы, или заниматься устройством их жизни. Эти люди берут на себя больше инициативы — другой вопрос, что часто эта «инициатива» выражаются просто в том, что они уезжают из страны. Однако для многих изменение восприятия действительности проявляется в том, что они начинают менять что-то.

Если тебе не нравится та атмосфера, в которой ты живешь, ты пытаешься ее как-то улучшить. Вот это ощущение сообщества, и ощущение того, что ответственность за себя, свою семью, друзей (и немножко шире, за какое-то «коммюнити» вокруг) в твоих руках, характерно поколению даже не двадцати-, а тридцатилетних. И это создает какую-то динамику, в которой лично мне интересно жить, потому что в Беларуси, как и во многих других странах, которые «зависли во времени», есть эта возможность — сделать что-то не совсем стандартными методами.

Если на Западе более или менее понятна парадигма твоей карьеры, а в совсем закрытой стране наподобие Северной Кореи все предписано за тебя и у тебя практически нет выбора, то Беларусь стоит где-то посередине, и это создает возможности для людей быть чуть более креативными и инициативными. Вот это и есть тот тренд, который совершенно невидим извне, но который очень хорошо ощущается внутри. По крайней мере, среди моего окружения.

– Когда люди начали выбирать не эмиграцию, а остаться и что-то делать дома – ты думаешь это связано с взрослением поколения и его вхождением в такой возраст, когда они должны на себя принимать ответственность, и они выбирают остаться и работать на родине? Или есть какие-то еще факторы, повлиявшие на это?

– Думаю, тут все немножко сложнее. Конечно, очень многие уезжают. Но также многие не уезжают сознательно – потому что им кажется, что это их дом, это их жизнь, это их, в конце концов, земля. И им хочется реализоваться здесь, а не где-то в другом месте. У многих была возможность поездить, пожить где-то и понять – нельзя ждать, что кто-то для тебя сделает твою страну лучше.

Тренд этот, наверное, связан и с поколенческим фактором, но также и с тем, что мир стал ближе и открытее благодаря интернету и социальным сетям. Выросло поколение людей, у которых есть деньги, есть ощущение собственной самостоятельности, независимости. При этом они не готовы активно подключаться к политической борьбе, потому что Беларусь остается диктатурой, где эта деятельность означает огромные риски, включая большие тюремные сроки, потерю имущества и так далее. И вот это поколение людей — или, скажем так, эта группа людей, сегмент общества — не готово к открытому протесту, потому что понимает его риски и не видит для него шансов.

В декабре 2010 года многим казалось, что шанс появился — и люди тогда вышли на улицы Минска не за хлебом, не за экономическими благами, а потому что им а) надоело, б) они хотели свободы. Вышли люди, которые раньше никогда не выходили — как раз то самое поколение, которое готово было рискнуть. Тогда казалось, что вот-вот если «еще немножко поднажмем…» Но, к сожалению, в 2010 году был еще не тот самый момент, не тот самый шанс. Именно поэтому сейчас их активность принимает более социальные формы, нежели в политические.

– Например, что? Альтернативы протесту обычно две — если есть соответствующие институты и процедуры, то можно в них участвовать, вовлекаться. Если таковых нет или они не работают – то активизм от разочарования принимает формы партизанского параллельного существования без попыток наладить с государством какое-то взаимодействие.

– Согласна. Кто-то действительно выбирает существование в параллельной реальности — искать и находить варианты, когда ты очень мало и редко пересекаешься с государством. Правда, в такой стране как Беларусь, это довольно тяжело, потому что проникновение государства во все сферы жизни очень велико. Здесь, опять же, помогает интернет — многие зарабатывают фрилансом на европейские компании. От государства им, условно говоря, нужен только паспорт.

Но другой путь — пытаться менять что-то вокруг себя — наиболее виден сейчас в Минске. Люди начинают организовываться в различные сообщества. Когда у тебя появляется чуть-чуть больше времени и чуть-чуть больше денег, то ты чувствуешь что можешь еще кому-то помочь, поэтому различные гуманитарные, социальные инициативы стали очень популярны. Все больше людей готовы отдавать, а не только брать.

Очень популярна сейчас тема локального развития, городского переустройства. Например, в Минске массово вырубаются деревья и граждане активно самоорганизовываются, чтобы это предотвращать. Возникают вопросы с экологией, с парковкой и так далее — то есть, это такие низовые проблемы, которые реально решить, надавив сообща на госорганы, требуя от них реагировать на интересы и запросы граждан. Это первый шаг к тому, чтобы люди начали осознавать, что у них есть права и что эти права они могут отстаивать. Пока рано говорить о политической составляющей этих действий, но это первый шаг — и раньше он не был столь очевиден в обществе.

Есть еще третий вариант самоопределения в обществе – этакое раздвоение жизни, когда днем ты простой законопослушный и аполитичный студент или сотрудник компании, а потом вечером ты позволяешь себе остро и критически высказываться в отношении всего происходящего, скажем, в фейсбуке или вконтакте, а порой даже делаешь что-то более активное, но при этом это как бы два разных человека. Беларусы, как известно, это партизаны с большим стажем (смеется). Очень часто это анонимно, кто-то пишет под своим именем – понимая или не понимая своих рисков.

Тут стоит напомнить про лето 2011 года, когда неожиданно для всех «выстрелили» молчаливые протесты, которые были организованы исключительно через социальные сети. В то время в стране даже не было никаких больших политических событий, которые могли бы мобилизовать людей — просто вдруг в какой-то момент всем стало «прыкра» – это такое белорусское слово – нетерпимо, невыносимо. Пошел клич – давайте выйдем и просто будем хлопать в ладоши, и таким образом показывать свое несогласие с тем, что в стране происходит (точнее, не происходит). Откликнулись сотни, тысячи людей, которые до того вообще никогда не участвовали ни в каких уличных акциях. Правда, это было их слабостью — они были менее подготовлены к последствиям. Хватило двух-трех силовых разгонов, чтобы быстренько эту волну сбить.

За три хлопка отсидеть 15 суток, быть исключенным из вуза, потерять работу – это очень большой риск. Это быстрый и эффективный сигнал обществу, который автократии умеют и любят давать.

Тем не менее, произошедшее тогда показало, что в обществе есть готовность к такой мобилизации. Но также те события показали неготовность оппозиции к такому способу гражданской активности. Со стороны политиков была некоторая степень недоверия – не все понимали, что это за «соцсетки» такие, из которых все эти незнакомые им люди вышли, и что с этим делать, и как себя вести.

Это еще одна проблема в Беларуси — за годы жесткого контроля и при отсутствии реальных выборов, сформировался огромный разрыв между политической оппозицией и потенциальными ее сторонниками. При этом я очень уважаю всех этих политиков, многие из которых прошли через тюрьмы. Это очень смелые люди, но они на самом деле живут в ужасно искаженном мире, и из-за этого большей частью общества они воспринимаются как маргиналы и «лузеры», которые не смогли ничего добиться.

Как восстановить связь тех, кто владеет политическим знанием, идеями, организацией с более широкими кругами населения, которые разочарованы, незаинтересованы, напуганы, но при этом жаждут перемен? Эта задача невероятно сложна в отсутствие выборов и при наличии огромного репрессивного аппарата. Это большой вызов, который перед всеми нами стоит.

– В Беларуси все еще существуют оппозиционные партии, имеющие официальную регистрацию?

– Уникальность режима Лукашенко в том, что он отказался от идеи создания прогосударственной партии. У нас есть две партии коммунистов, одна из них оппозиционная, а другая беспрекословно поддерживает Лукашенко. Есть аналог ЛДПР – такие же маргиналы, как Жириновский, скорее симпатизирующие режиму, чем оппонирующие ему.

При этом, есть несколько оппозиционных партий, которые имеют государственную регистрацию, то есть легально могут действовать. Их можно перечислить буквально по пальцам одной руки. Все они максимально маргинализированы путем запугивания, репрессий и отрезания любых возможностей финансирования, и постоянно находятся под прессингом.

Тем не менее, они существуют и даже пытаются что-то делать. Для Беларуси это важно — и нужно отдать должное лидерам этих партий — ведь история показывает, что если сохраняется даже очень маленькое ядро институционализированного политического протеста, то на волне перемен они могут очень быстро нарастить мышечную массу. Это первое, куда пойдет новый поток людей, которые будут искать куда примкнуть и что делать.

Почему их не уничтожили, а ограничились маргинализацией? Это еще одна характеристика режима Лукашенко – он оставляет ширму псевдодемократических атрибутов, чтобы отвечать на обвинения в авторитаризме: «мол, партии есть, газеты есть, даже интернет есть». Все понимают, что реального влияния на общество у партий и НПО мало, что им перекрывают кислород, но — пациент скорее жив, чем мертв.

– Интересно – в Казахстане долгое время тоже поддерживался такой подход — иметь некую демократическую витрину, чтобы было что показать Западу и сказать – «не все же сразу, ребята, надо подождать». Но в какой-то момент это прекратилось. Партии закрыли, большинство СМИ закрыли — и те, и другие на тот момент были уже крайне маргинализированы. Как ты думаешь, как влияет на ситуацию в Беларуси географическая близость к Евросоюзу?

– Многое в Беларуси определяется внешнеполитическими факторами, и зависимостью страны от внешнего мира в целом. Своих природных ресурсов у нас практически нет, и наше географическое положение, собственно говоря, – это все что мы можем «продавать».

Беларусь экономически очень сильно зависит от России – газ и нефть нам по-прежнему отдают по очень низким ценам, мы их перерабатываем и дальше продаем в Европу. Но Лукашенко все-таки видит себя главой независимого государства, и потому пытается балансировать между Россией и Западом.

В зависимости от ситуации, от прессинга с той и другой стороны, можно видеть как эти «качели» все время качаются то в одну, то в другую сторону. Он старается всегда оставлять себе люфт для политической торговли, в том числе с Евросоюзом. Так, после закручивания гаек в 2006 году, в 2008-ом у нас вдруг настал период либерализации. Он разыгрывает европейскую карту на контрбаланс российскому давлению, и длительное сохранение видимости некоторых институтов связана именно с тем, чтобы эту карту можно время от времени вытащить из рукава.

Кроме того, он прекрасно понимает, насколько небезопасно для него лично – и для Беларуси – то, что Путин сейчас делает с Украиной.

– Кстати, о Таможенном союзе и его предполагаемым переходом на новую стадию ЕАЭС — как простые люди, общество относится к его перспективам?

– Независимые социологические опросы показывают, что на протяжении очень длительного периода времени постоянно растет вектор в пользу Евросоюза. Несмотря на всю пропаганду, на близкие связи, на Союзное государство, на Таможенный союз и пр., в целом, геополитическая ориентация в головах у людей меняется. Частично это связано опять же со сменой поколений – отходит поколение, у которого Советский Союз вызывал исключительно положительные чувства; для нового поколения Запад ближе, чем Восток.

По процентному соотношению сегодня это где-то треть. Когда ставится вопрос – «Если вам надо будет выбирать между союзом с ЕС или с Россией», где-то 30 % по-прежнему выступают за союз с Россией, 30% за союз с Европой, и 30% устойчиво говорят – мы не хотим присоединятся ни к тем, ни другим. Наверное, третий вариант для Беларуси исторически самая приемлемая и понятная парадигма — этакий кусочек земли на перекрестке цивилизаций, «мы сами по себе», но «хотим дружить и с теми, и с другими». Поэтому насильственное впихивание туда или туда вызывает естественное отторжение.

– Как долго, по-твоему, Лукашенко способен так балансировать на качелях между ЕС и Россией?

– Предыдущие 20 лет показали, что это может быть очень долго. Позиция для нормального человека крайне неудобная – пытаться усидеть на двух стульях — но, видимо, у него есть к этому способности.
А если серьезно, то этот вопрос, наверное, самый сложный. Всегда хочется дать какой-нибудь прогноз – сказать, ну там подождем еще пару лет, пять лет… Наверное, если бы мы говорили об этом год назад, я бы искренне сказала: «давай подождем 2015 года, когда будут президентские выборы».

Но сейчас, после событий в Украине, после Крыма и после последнего обращения Лукашенко к народу, совершенно очевидно, что он будет зубами и когтями, руками и ногами держаться за свою власть, и ожидать от 2015 года чего-то не приходится.

Более того, выборы наверняка проведут раньше срока, в начале года, поскольку экономика страны шатается во все стороны. Учитывая все это — особенно внешний фактор и связанный с ним внутренний страх режима за свою судьбу, скорее всего, нас ждет очередное закручивание гаек, как это обычно бывало накануне выборов. Либо, менее вероятно, это будет сценарий 2010 года, когда перед выборами создали иллюзию либерализации, а на следующий же день после выборов пошла волна жестких репрессий. Одним словом, при всем моем жизненном оптимизме, пока говорить о перспективах перемен не приходится. С другой стороны, может произойти то, что происходило с большинством революций — а происходят они совершенно неожиданно.

Хотя для Беларуси, в целом, революционная ситуация не свойственна. Да и, наверное, пожелать кому-либо революцию, а тем более себе, очень не хочется, потому что это чаще всего связано с кровью, жертвами. Очень хотелось бы верить, что мы сможем просто добиться каких-то перемен. Пока концепции «как это сделать» нет ни у нас, внутри страны, ни у Запада. То, что нам может предложить восточный сосед – это не тот сценарий, который я бы хотела видеть.

– Держаться за власть любыми способами, особенно после того, что случилось на Украине, и в свете усиленно продвигаемого Москвой Евразийского союза, можно делать двумя способами. Один – это, как ты говоришь, держаться за свой суверенитет, а другой способ – это наоборот, положиться на внешнюю силу, которая обеспечит тебе пребывание у власти, сохранность активов и прочее в обмен на часть суверенитета. Скажи, как понимать последние демарши Лукашенко? То он обрушивается с критикой на Таможенный союз, то на какие-то пункты договора по ЕАЭС, то начинает хвалить новую власть Украины…

– Я думаю, он делает то, что он делает лучше всего – пытается разыграть все карты, которые есть. С другой стороны, анализируя заявления по Украине, надо понимать, что у Беларуси экономически очень серьезные связи с Украиной. Они не только не прекращались, они росли, и двусторонняя торговля с Украиной была одним из лучших экономических показателей Беларуси за прошлый год. Терять это очень не хочется.

Но, тем не менее, также надо понимать и другое. То, что Лукашенко заявляет публично, и то, что происходит за кулисами – это могут быть две совершенно разные игры. Что происходит за кулисами неизвестно никому. Какие инструменты давления есть у Москвы, мы можем себе представить, но точно мы не знаем. Инструменты эти очень влиятельны, поэтому я давно уже не пытаюсь выстроить какие-то прогнозы, анализируя то, что говорит Лукашенко, потому что у него нет долгосрочной стратегии и ему нет доверия.

Это уже много раз рождало много разочарований, на это попадались многие западные политики — им казалось, что если президент страны в глаза – лично и публично – обещает одну вещь, то он это слово должен сдерживать. Лукашенко никогда не держал свое слово, и у него нет никакой моральной проблемы с этим.

Более того, иногда у меня складывается впечатление, что он искренне верит и в то, что он сказал вчера, и полностью противоположное заявление сегодня. Поэтому действительно очень трудно прогнозировать, что будет, но понятно, что ситуация крайне некомфортная, риски огромные.

Что касается гарантий безопасности – а кто мог бы предоставить эти гарантии? Я сильно сомневаюсь что Запад готов был бы дать гарантии человеку, на котором «висят» не только массовые аресты, но и ряд загадочных смертей; человеку, которого уже много лет называют последним диктатором Европы. А если говорить о гарантиях от Кремля, то на них, думаю, рассчитывать не приходится, потому что Москва действует только через силу.

Сейчас для Лукашенко момент большой неуверенности и страха. И, к сожалению, когда такое происходит с диктаторами, их обычной реакцией становится еще большая жестокость, еще больше репрессий, и еще больше ухода от реальности. Поэтому, опять же, ближайшие перспективы ни для кого не выглядят радужными.

– Смотришь ли ты государственные телеканалы? Иногда они могут быть интересным индикатором того, что, возможно, находится в головах у правителей. Например, те же высказывания Лукашенко, сомневающегося в эффективности Таможенного союза или о поддержке новой власти в Украине — становятся ли они пропагандируемыми месседжами на госканалах?

– Честно признаюсь, я не могу себя заставить смотреть беларуские каналы, но мне кажется в целом, у государственных СМИ очень сложная работа. Они транслируют все, что спускается им сверху, но в освещении украинских событий явно была заметна пауза, растерянность. Не знали, как об этом говорить, поэтому не говорили никак. Все это время у нас словно под боком был большой слон в маленькой комнате, и все его обходили, протискивались, но ничего не говорили, как будто его нет.

Вообще, учитывая то, что заявления главы государства могут быть прямо противоположными сегодня и завтра, у государственных СМИ тяжелая задача – объяснить это как-то аудитории. Мне очень интересно как они все это придумывают, потому что в нормальном состоянии мозга этим постоянно заниматься очень сложно. Журналисты независимых изданий слушают многочасовые спичи президента, а потом разбирают их, пытаясь сделать какие-то выводы и прогнозы. Тем же самым занимается госпропаганда, но ей сложнее, поскольку им нужен не реальный анализ, а объяснение того, что прозвучало. Их задача – вложить смыслы во все сказанное.

– В отношении выборов в следующем году — какие есть ожидания? Есть ли человек, который будет соревноваться с Лукашенко?

– К сожалению нет. Все еще свежи в памяти прошлые выборы, когда мы жестоко поплатились за сделанные оппозицией ошибки. Сегодня все уже понимают, что бессмысленно выставлять десять кандидатов — эта тактика себя не оправдала. Однако, при этом все равно нет единства в среде оппозиции. Есть несколько более или менее известных (в узком кругу) имен, но сравнительно независимая социология показывает, что максимум, на который может рассчитывать любой альтернативный кандидат — это 4-5%.

Пока непонятна стратегия, непонятно кто будет таким кандидатом, непонятно как будет вестись кампания, но понятно, что будет очень тяжело. При всем том, большинство населения пока об этом вообще не думает. Скорее всего, если сейчас сказать народу, что назначены выборы, то все пожмут плечами и скажут, что «все равно ничего не поменяется». Выборы уже давно обществом не воспринимаются как ключевой политический момент.

Есть еще один вопрос, связанный с выборами. Предположим, каким-то чудом появляется какой-то альтернативный кандидат, которого действительно поддерживают все. Ему удается на велосипеде объехать всю страну, поговорить с каждым избирателем, и он реально набирает больше голосов (потому что рейтинг Лукашенко сегодня значительно ниже, далеко не 80%, к которым он привык). Даже если все складывается таким замечательным образом для этого кандидата, встает вопрос – что делать на следующий день после выборов или вечером в день голосования?

В памяти людей еще настолько свежи события 2010 года, что вряд ли приходится ожидать массового выхода людей. Есть ли вообще смысл звать людей под дубинки, если опять же нет никого видения, что с этой толпой делать.

Еще один фактор — из той же серии «больших слонов в комнате» – это позиция Москвы, то есть Кремлем может быть разыгран какой-то третий сценарий, потому что им Лукашенко тоже надоел. Возможно, Кремль попытается заменить Лукашенко на кого-то своего, и этот «свой» просто подпишет быстро бумагу о том, что Беларусь входит в состав России. Это вовсе не абстрактный страх – я не люблю теории заговора, но именно в данный исторический момент такой сценарий вполне может быть реализован.

– Что же будет дальше с этим новым поколением, с разговора о котором мы начали? Встроится в новую систему?

– Мне кажется, да. Запас терпения и боязнь перемен, в принципе, свойственны нам — наверное, тому есть какие-то исторические, социологические объяснения. А значит, есть и запас прочности у этого режима, при всем том, что он далеко не монолитен. Пугает и то, что у Лукашенко трое сыновей, а сам он может еще вполне лет 15-20 оставаться у руля (по крайней мере, он так думает).

Как-то, помню, мы делали материал с иностранцами в Беларуси, спрашивали их о том, каким им видится беларуский народ, что их больше всего удивляет. Один из героев материала сказал, что самая удивительная черта беларусов такая – что бы с ними ни происходило, они всегда могут объяснить себе эту ситуацию, и будут ее терпеть.

Она сравнила это с тем, что если даже они сидят на гвозде, они все равно найдут объяснение, почему так надо.

С одной стороны, в исторической ретроспективе, это позволило беларусам выжить и сохраниться как нация. С другой стороны, в сегодняшней перспективе, эта черта меня лично дико раздражает, потому что в какой-то момент хочется топнуть ногой и сказать: «Нет, так не надо, так не должно быть, и я что-то с этим гвоздем должна сделать!»

К сожалению, пока нет ощущения того, что общество в какой-то момент с этого гвоздя спрыгнет. Как непонятно и то, что может стать тем триггером, который заставит пересесть на более удобную подушку.

– Ирина, ты официально диссидент — журнал Foreign Policy включил тебя несколько лет назад в список самых значимых диссидентов мира. Долгое время ты выпускала молодежное издание, которое имело длинную историю проблем с законом, и находило самые неожиданные способы достижения своих читателей, даже одно время оно выходило на компакт-дисках. А в прошлом году вы с коллегами запустили другой медийный проект – подчеркнуто неполитический. Он стал популярным, что, вероятно, отражает как неготовность молодежи к активному протесту, так и их готовность к социокультурному переключению сознания. В разных странах с разной степенью свобод происходит подобное, и встречает разные оценки у политологов. Одни говорят, что культурное изменение – это первый шаг к политическим переменам. Другие критикуют тренд гламуризации дискурса, уводящий от внутренней свободы. Объясни, почему вы решили делать именно такой проект, и как ты видишь его будущее?

– Ну, во-первых, мое первое медийное детище живо — просто оно делается теми людьми, для поколения которых оно создается. Для меня было принципиально важно доказать, что это не проект одного человека или даже одной команды — это идея и модель. Для меня это, скорее, история успеха, а не потерь.

Новый журнал мы создали, потому что мне лично – и людям, с которыми я работаю – не хватало независимого городского журнала, который бы освещал и отражал все, что происходит в городе, в котором мне интересно жить. Этот Минск совершенно другой, чем то, как он выглядит в других местных интернет-ресурсах. Он не похож на те стереотипы, которые к нему прилеплены. В нем существуют и развиваются новые тенденции. Мы создали онлайн city paper для нашего города. И потом, в Беларуси уже довольно много новостных, аналитических изданий. Мы же заняли ту нишу, которая была свободна.

Почему онлайн? Потому что нам (опять!) отказали в регистрации печатного издания. Даже такой неполитический медийный проект не смог выйти к читателю в традиционной форме. Невольно так уж получилось, что история CityDog началась с очередного столкновения с беларуской властью и беларуской реальностью.

Я очень большой приверженец идеи о том, что нужно менять среду вокруг себя и начинать с чего-то малого, а потом расширять, расширять и расширять.

Для меня понятие политики гораздо шире, чем исключительно политическая борьба, избирательные процессы и так далее. При этом, наша неполитичность не ограничивает нас в выборе тем. Мы можем позволить себе задавать городским властям очень неудобные вопросы, но не через прямую конфронтацию и прилепливание ярлыков, а настойчиво задавая вопросы, добиваясь на них ответов и мобилизуя горожан на действия.

Мы не наблюдатели, оценивающие происходящее в обществе со стороны. Мы активно идем в город, вовлекаем аудиторию в решение проблем. Наша задача — помочь людям начать думать, критически мыслить и действовать.

Мне кажется нужно использовать любые средства, любые платформы для того, чтобы твой голос был услышан. Чем больше и разнообразнее будут эти площадки, тем лучше.

Поэтому для таких стран, как Беларусь, как мне кажется, самое главное — это сохранить и по возможности расширять разнообразие независимых СМИ, независимых медийных платформ. Это может быть маленький бюллетень в деревне, распечатанный на ризографе, или сообщество на Фейсбуке, или большая платформа онлайн — культурная, политическая, социальная, молодежная, экологическая — тема неважна. Важно, что она существует, что есть люди, которые там высказываются, есть те, кто это читает, и все они между собой ведут диалог.

Расскажи друзьям

Никто не высказался. Пока.

Выскажись

Об империях

Американский исследователь Р.Суни (цит.по Абдилдабекова А. «Формирование империи: теоретический ракурс») определяет империю как сложносоставное государство, в котором метрополия господствует над […]

О выборах

Полная версия интервью журналу “Эксперт-Казахстан” от 3 марта (выдержки были опубликованы в номере от 16 марта). – Какие причины вынудили […]

ОАЭ vs. Казахстан (инфографика)

Время от времени в соцсетях всплывает картинка, сравнивающая Дубаи 20 лет назад и сейчас. В Казахстане сделали такое же фотосравнение […]

Как власть уничтожала информационную безопасность, а потом схватилась за голову

Об информационной безопасности Казахстана в последнее время стали говорить чаще и громче, во многом из-за последствий российской аннексии Крыма и […]

Страницы истории: Колонизация казахской степи

Предлагаем вашему вниманию выдержки из статьи “Военная политика русского царизма на востоке в ХVIII – ХIХ в.в.” за авторством Кенжебекова […]

Письмо из Киева: Трансформации информационного поля после Майдана

Антон Кушнир о трансформациях информационного поля Украины, отключении российских телеканалов и третьем Майдане.