Накануне предстоящей конференции «ЗИМА — Поэтика и политика», которая пройдет в Алматы в эти выходные (полная информация тут) в рамках проекта павильона Центральной Азии на Венецианской Биеннале, один из кураторов проекта Аятгали Тулеубек поговорил с арт-коллективом Slavs and Tatars.

На конференции они дадут лекцию-перформанс под своеобразным названием “Транслитеративное поддразнивание”. Один из их текстов о синкретизме ислама по центральноазиатской модели также включен в публикацию, сопутствующую проекту, которая будет презентована на конференции.

Так пишут о себе художники:

Slavs and Tatars — группа, исследующая полемики и связи, характерные для области к востоку от бывшей Берлинской стены и западу от Великой Китайской, известной как Евразия.

Работа коллектива охватывает разные медиа, дисциплины и широкий спектр культурных регистров (высоких и низких) и фокусируется на часто забываемую сферу взаимовлияния между славянами, кавказцами и народами Центральной Азии.

Их работы выставлялись, среди прочего, на персональных выставках в MoMA (Нью-Йорк), а также на групповых — в Tate Modern, Центре Помпиду, Palais de Tokyo, на в биеннале Шарджы и Гванджу. 

Molla Nasreddin the antimodern – Любимый дервиш и талисман Slavs and Tatars, этот суфийский супергерой смотрит в прошлое, но спешит в будущее верхом на своем ослике — как и должен поступать любой мудрец. Приглашая детей и взрослых присоединиться к нему, обняв спереди, а не сзади, Мулла Нассреддин антимодернист предлагает уроки о времени, прогрессе и истории не требуя за это дополнительной платы.

Аятгали Тулеубек (А.Т.): Как вы рассматриваете свою письменную практику в сравнении с выставочными работами? Когда я впервые увидел документацию ваших работ на сайте мне, честно говоря, было сложно уловить «смысл» и «посыл» некоторых из них. Но после того, как я прослушал вашу лекцию в Осло и прочел вашу статью «Ни Москва Ни Мекка», которая впоследствии была включена в публикацию нашего проекта, все как-то встало на свои места. Однако еще больше я был поражен невероятным количеством академических исследований, которые вы провели, и узнал немало удивительных вещей о регионе. Существует ли какая-либо иерархия между формами вашей работы? Как тексты и лекции-перформансы связаны с вашей выставочной практикой?

Slavs and Tatars (S&T): Довольно забавно как ты формулируешь вопрос. Он наталкивает меня на мысль о том, что нам не следует давать лекции, если они проясняют работы (смеется).

Позволь мне сначала обратиться к неопределенности. Мне кажется очень важным культивировать не только неопределенность, но и неуловимость, и неоднозначность работы.

У нас был разговор с Хуаном Гайтаном, куратором следующей Берлинской биеннале, об этом. Мы говорили о том, что когда ты занимаешься дискурсивной работой, у тебя в расположении не так много медиумов – скажем, есть книги, лекции и фильм. Какое-то время мы думали, что для нас будет естественным работать с фильмами. И когда мы упомянули это Хуану, он как-то охладил наш пыл касательно этой идеи и сказал, что на нашем месте не занимался бы этим медиумом, так как эта неопределенность или непонимание того, как нужно воспринимать работу, является достоинством, которое часто теряется во время работы над фильмами. Это происходит потому, что зритель становится пассивным по отношению к работе. В то время как в нашем случае, люди не знают – серьезно ли это или нет, искусство это или фольклор, можно ли на нем сидеть или это слишком драгоценно для этого, политическое это или просто декорация?

Мы точно не видим какой-либо иерархии относительно медиа. Наше искусство основывается на исследовательской работе. В какой-то мере книги являются центральным элементом нашей работы. В противоположность множеству художественных практик, где книга является послесловием, или где книга становится драгоценным предметом с очень ограниченным тиражом, для нас все работы — скульптуры или лекции — являются поводом привести зрителя к книге. Поэтому, я бы сказал, что если и существует иерархия, то книга находится на ее вершине.

Также существует щедрость по отношению к зрителю. Они воспринимают работу по-разному: некоторые из них расположены к формальным качествам, скульптуре, другим важно быть в настоящем времени, поэтому они предпочитают лекции, третьи любят уединиться и почитать. Я всегда шучу, что это как базар — там всегда есть что-то для каждого. Это, знаешь, как в истории с теми парнями в Нью-Йорке, которые приоткрывают одну сторону своего пальто, показывают пальцем на товар и спрашивают «Нравится, возьмешь? Нет, не хочешь?», потом открывают другую сторону и говорят «Постой, у меня есть еще вот это, это и это!»

Мы не говорим: «именно с этим и только с этим медиумом я буду работать». Мы верим, что медуимы могут быть разными — вывесками, книгами, лекциями — как на базаре.

А.Т: Я предполагаю, что зрители на Западе могут быть соблазнены эстетикой, которую можно рассматривать как экзотичную, в то время как тут это представляет часть повседневной жизни. Воспринимаете ли вы ваших зрителей по-разному, и какими могут быть ваши предположения о восприятии работ в регионах, на которых основывается ваша работа?

S&T: Определенно, зрители отличаются. На Западе они, возможно, часто привлечены формой. И мне кажется, что форма – как и юмор – является инструментом обезоруживания. Люди поднимают завесу страха, когда дело касается современного искусства, но еще более — когда оно переплетается с далекими и малоизвестными регионами. Важно встретиться со зрителем, сделать несколько шагов к нему, где-то больше или меньше, но не говорить исключительно с аудиторией профессионалов от искусства.

С другой стороны, часто – особенно во время наших лекций-перформансов – на Западе люди боятся смеяться в моменты, когда могли бы. Для них наша работа непреодолима и чужда настолько, что кажется неприступной. Они могут это проглотить, но они не бросают вызов, мы не встречаемся с ними даже на полпути друг к другу.

Что касается региона, то мы не выставлялись в Центральной Азии – только на Кавказе и в России, и еще скоро у нас будет работа на Ташкентской биеннале. Для зрителей важно иметь чувство саморепрезентации, но не так, как это происходит традиционно — ведь часто они представлены мрачно, слишком серьезно или клишеированно.

Наш опыт показывает — люди счастливы осознать то, что они также могут быть представлены или даже олицетворены через вещи, которые им знакомы в суровой и даже неуважительной манере.

Кстати, важна сама идея проявления неуважения к своим источникам. Например, когда мы говорим о синкретизме ислама в Центральной Азии, мы прославляем его как альтернативную форму ислама, мы его почитаем, ставим на пьедестал. Но в то же время нужно воткнуть нож в его спину, нельзя только почитать его. Одной рукой ты его гладишь, а другой укалываешь. Мы надеемся, что это показывает зрелость по отношению к предмету обсуждения, и по отношению к зрителю. Зрители, похоже, ценят это в противоположность однобокому представлению — ты либо богат, либо беден, либо мусульманин либо атеист, либо азиат либо европеец. Напротив, есть текучесть, ты можешь быть всем этим одновременно.

 

А.Т.: Говоря о синкретизме — мне вспоминается случай, когда я был подростком. Я вырос в умеренно мусульманской семье, где также практиковались некоторые обычаи доисламского времени, как, например, тление адыраспана или молитва аруахам. Однажды к нам в семью пришел мулла, который, скорее всего, учился за границей. Он сказал довольно авторитарным тоном, что данные практики являются в высшей степени греховными. Это несколько сбило с толку родителей, и меня тоже. После этого случая я стал всерьез задаваться вопросами веры.

В статье «Ни Москва Ни Мекка» вы пишете: «…в этом контексте синкретичная индигенизация веры в Центральной Азии представляет редкую альтернативу». Как ты рассматриваешь эту альтернативу и, по моему впечатлению, общую романтизацию центральноазиатского синкретизма в вашем тексте, с позиции жителя региона, а не в контексте зрителя Запада, где исламофобская позиция встречается нередко. Например, не так давно в Казахстане прошел ряд терактов исламских фундаменталистов, и многие побаиваются некоторых черт ислама, например, когда это касается деэмансипации женщин после распада СССР…

S&T: Альтернатива, которую предлагает Центральная Азия, не является альтернативой для Запада. Это альтернатива для исламского мира, для самоопределения мусульманства. Причина того, почему мы сфокусировались и защищаем эту модель, лежит в том, что на границах идеологий происходят самые интересные вещи. В Центральной Азии в ХХ веке произошла демодернизация ислама, которая сделала возможной более прогрессивную веру.

Под демодернизацией я имею ввиду следующее: исламский мир имел доступ к печати с XV или XVI века, но они не верили в печать, они верили в превосходство устной формы…

А.Т.: В Центральной Азии?

S&T: В общем. В исламском мире не печатали до конца XIX, начала XX века, хотя могли. Они сопротивлялись этому долго. Когда они начали это делать, началась радикализация ислама, ибо появились, как я называю их, доктринальные споры — кто может издавать фетвы, а кто нет; кто мусульманин, а кто нет. И все теоретические дебаты начались только с приходом печати.

Поскольку примерно в это же время в Центральной Азии все религии оказались запрещены, она осталась вне этого. Сейчас все говорят (и я раньше тоже в это верил), что нужна модернизация ислама, нужны реформы, как это произошло в свое время в протестантстве. На самом же деле модернизация ислама породила его радикализацию, которую мы видим сегодня.

В Центральной Азии ислам сохранил свой общинный характер, и довольно иронично то, что женщины стали передатчиками такого знания, так как религия стала находиться только в сфере приватного. Если в мечети не впускают женщин, то это разрешает им практиковать религию на повседневном, ритуальном, устном уровне — появился параллельный ислам.

Я надеюсь, это то, чему может научится остальной мусульманский мир. Потому что, опять же, тут произошел ренессанс ислама. Алгебра и астрономия были не странах Залива или Багдаде, а тут, в Хорасане и Туркестане. Прогрессивный элемент ислама находится в его локализации.

А.Т.: Но тут проявляется противоположная аналогия христиаству с его протестанством и лютеранской реформой — там было возвращение к личностной интерпретации Книги и к прямому общению с богом без посредничества церкви, отход от интерпретации религиозных текстов «на местах». Протестантство априори рассматривается как более прогрессивное…

S&T: Да, и ислам здесь тоже имеет сильный суфийский элемент, который очень похож на протестантство в том плане, что верующий имеет прямую связь с богом, с трансцендентным. Ему не нужно идти и спрашивать что-то у имама. Но структуры формализованного ислама усилились через печать, которая придала влияние имамам, не сохраняя местечковость. Интересно, что произойдет в этой связи с приходом интернета, но я не осведомлен об этом.

Конец первой части интервью.

Читайте в продолжении:О цифровом и коллективном, об антимодернизме в современном искусстве и Art Dubai, центральную выставку которого курируют Slavs and Tatars, о смешении кураторства и художества, об осмыслении советского и о холодной войне.

Расскажи друзьям
Аятгали Тулеубек, художник.

Ссылки на эту запись

  1. “Креативный класс” по басте | BlogBasta - October 17, 2013

    […] биеннале с проектом “ЗИМА”, готовя вторую часть интервью со SLAVS AND TATARS, решил отвлечься, написав эссе-размышление и своего […]

  2. Artist Talk: Аятгали Тулеубек и Slavs and Tatars (часть 2) | BlogBasta - November 20, 2013

    […] Продолжение первой части интервью […]

Выскажись

Об империях

Американский исследователь Р.Суни (цит.по Абдилдабекова А. «Формирование империи: теоретический ракурс») определяет империю как сложносоставное государство, в котором метрополия господствует над […]

О выборах

Полная версия интервью журналу “Эксперт-Казахстан” от 3 марта (выдержки были опубликованы в номере от 16 марта). – Какие причины вынудили […]

ОАЭ vs. Казахстан (инфографика)

Время от времени в соцсетях всплывает картинка, сравнивающая Дубаи 20 лет назад и сейчас. В Казахстане сделали такое же фотосравнение […]

Как власть уничтожала информационную безопасность, а потом схватилась за голову

Об информационной безопасности Казахстана в последнее время стали говорить чаще и громче, во многом из-за последствий российской аннексии Крыма и […]

Страницы истории: Колонизация казахской степи

Предлагаем вашему вниманию выдержки из статьи “Военная политика русского царизма на востоке в ХVIII – ХIХ в.в.” за авторством Кенжебекова […]

Письмо из Киева: Трансформации информационного поля после Майдана

Антон Кушнир о трансформациях информационного поля Украины, отключении российских телеканалов и третьем Майдане.